Гордон Хафтон
Подручный смерти

OCR Busya http://lib.aldebaran.ru/
«Гордон Хафтон «Подручный смерти»»: Эксмо; Москва; 2003

Аннотация 

Можно не быть мертвым, чтобы здесь работать, но опыт смерти приветствуется. Соотношение историй, написанных живыми, и тех. что вышли из‑под пера не‑мертвых, составляет примерно 10 000 000:1. Однако у этой повести есть неоспоримое преимущество перед соперницами. Она правдива. Зомби впервые рассказывают всю правду о жизни после жизни и о работе в Агентстве Смерти.
Комический роман современного английского писателя Гордона Хафтона «Подручный смерти» – впервые на русском языке.

Гордон Хавтон
Подручный смерти

Первым восьми, которые не примкнули, и их матери К.

Здесь мог быть ты

Гадес был мертв, сомневаться не приходилось, и до самого Судного Дня в этот мир уже не вернется. Тело нашли в воскресенье, солнечным июльским утром. Он лежал лицом вниз в зарослях у реки. Значка агента при нем не оказалось. Лицо было изуродовано до неузнаваемости.
Мнения по поводу случившегося разошлись. Смерть, как всегда, обвинял Войну, Война открыто осуждал Мора, Мор, в свою очередь, тайно подозревал Глада, Глад же был уверен, что все трое объединились против него в тайном сговоре. Утренний бегун, случайный свидетель преступления, чуть не поплатившийся за это собственной жизнью, уверял, что из‑за ствола тутового дерева он видел, как три диких пса с треском проломились через кусты на дорогу и умчались к городу. Как все происходило на самом деле, знал только один, но сказать уже ничего не мог.
Как бы то ни было, факт оставался фактом – Гадес мертв, и Агентству требовался кто‑то на замену. Созвали экстренное совещание, подписали разрешение и остановились на традиционном способе выбора нового стажера. На перестроенном чердаке двухэтажного дома, выходившем окнами на луг, завертелась Дьявольская Лотерея: Мор высыпал в деревянный барабан разноцветные шары, Глад крутанул ручку, а Смерть принялся доставать шары и объявлять их номера.
– Семьдесят два… Восемнадцать… А здесь что – шестерка – показал он шар Гладу. Тот оглядел его и недовольно прищелкнул языком:
– Это девятка.
– Везучий крендель, – произнес Война. Сгорбившись за компьютерным столом, он набирал объявленные номера и постепенно закипал. – Видать, из гребаных местных. Прямо по дороге.
– Надеюсь, этот будет получше прежнего, – заметил Мор.
– Куда уж хуже, – согласился Глад.
– Вы не возражаете, если мы продолжим – перебил их Смерть. – Так. Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать – неужели этому повезет?
Мор закатил глаза и притворно зевнул, остальные же промолчали.
– Итак, наш счастливый номер… Сорок девять.
Все повернулись к Войне. Тот апатично ввел последние цифры, кивнул и принялся изучать экран, бормоча себе под нос.
– Так… Четырехкодовый. Мужчина. Двадцати восьми… – Он усмехнулся. – Типичнейший случай – ни имени, ни семьи, ни друзей… Дело, впрочем, интересное…
– Лучше скажи, где он зарыт, – оборвал его Смерть.
Война прожег его самым зверским из своих апокалиптических взглядов, однако ответил спокойно:
– На кладбище Св. Гила. – И, помолчав, спросил: – Шеф тебе выдал контракт?
– Конечно.
– А лопату? – ухмыльнулся Мор.
– Разумеется.
– Смотри, не ошибись могилой, – вяло добавил Глад.
Смерть ответил ему снисходительной улыбкой доброго дядюшки, за спиной у которого припрятан тесак.

Понедельник
Смерть при падении с большой высоты

Стажер

Я был мертв несчетное множество лет, когда услышал стук по крышке гроба.
Ответил я не сразу. А знай я тогда, что произойдет за последующие семь дней, не ответил бы вообще. Промолчал же я в тот момент из сугубо практических соображений – я не знал, развалился я уже или нет. Ведь труп может быть и тугим, как свиной живот, и размазанным, как густой гороховый суп. Все от везения и того, насколько долго он пролежал в земле. И вы сами прекрасно понимаете, что без губ, голосовых связок и языка вам дадут сыграть в «Гамлете» только Йорика.
Я задергался, заерзал и быстро ощупал себя, проверяя, на месте ли наиболее важные части тела. Вроде на месте. Я уже собирался опробовать свой голос, то есть откликнуться, как услышал стук еще раз.

Но сначала я должен кое‑что пояснить.
Обычно люди боятся погребения, что вполне понятно. Я и сам когда‑то этого боялся. Но для трупа подобный страх безоснователен. Мы не боимся смерти, потому что знаем, какова она. Нам не нужны ни воздух, ни свет, поэтому мы не ощущаем их нехватки. При всем желании мы не в состоянии далеко сдвинуться с места, поэтому тихий мирок шести футов длиной и двух футов шириной для нас является воплощением домашнего уюта. А то обстоятельство, которое так пугает живых: что тебя заколотят в тесном деревянном ящике и закопают на глубину шести футов, – является гарантией нашего абсолютного покоя. Мы здесь под защитой. Мы в безопасности.
Мертвецу жизненно необходима безопасность. В гробу никто ничем не рискует. Ты здесь никому не нужен. Возможно, кто‑то о тебе еще помнит, но вряд ли ждет с нетерпением твоего возвращения. А там, снаружи, есть небо и земля, шесть миллиардов человек и опасность. И незваные гости, которые стучат по гробу своими костлявыми пальцами и ждут ответа.

* * *

Рот мой раскрылся прежде, чем я это осознал.
– Кто там?
Таковы были первые слова, что я произнес после смерти, и звучанием они напоминали сипение раздавленной лягушки. Ответивший мне голос, даже приглушенный крышкой гроба, напротив, прозвучал уверенно, громко и воодушевленно.
– Ну наконец‑то. Я уже стал было думать, что ты глухой. Или Война опять перепутал… Ты ведь меня слышишь?
– Вы кто? Что вам нужно?
– Все вы такие. Одни и те же вопросы. Причем ответы на них вас никогда не устраивают. – Непрошеный гость неодобрительно цокнул языком. – Не то чтобы здесь была моя вина… Но ничего не поделаешь. Уже слишком много ошибок. Дальше так нельзя.
Третий стук раздался прямо у меня над головой.
– Дерево крепкое. И работа на совесть. Видно, с тобой немало денежек ушло под землю. Но не волнуйся, скоро мы тебя вытащим. И первый гвоздь со скрежетом вышел из крышки гроба.

Я услышал громыхание, когда отдирали крышку от гроба, почувствовал, как на грудь просыпались струйки мягкой земли, ощутил глухой удар, когда крышку извлекли из могилы и бросили на траву. Я открыл глаза и уставился прямо перед собой, но из‑за темноты не смог ничего разглядеть. (Если вам доведется проходить мимо разрытой могилы, не бойтесь: ее обитатель напуган не меньше вашего. Не ждите, что он с воплем бросится на вас, разве что вам не повезет.) Наконец на сером фоне я увидел расплывчатую тень, которая увеличивалась, пока не заслонила собой все видимое пространство. Когда незнакомец заговорил вновь, его голос прозвучал громче, ближе и более устрашающе:
– Обожаю этот запах…
Он глубоко вобрал в себя воздух.
– Так… где тут у нас голова?
И не успел я ответить, как две костлявые руки похлопали меня по груди, ощупали шею и ухватили за щеки. В следующую секунду чужой рот сомкнулся с моим, и я ощутил на своих иссохших губах чуть покалывающее живое тепло. По всему телу подобно фейерверку полыхнуло искристое, щекочущее чувство. Оно усиливалось, пока не заполнило меня целиком, воскрешая и воссоздавая бренную оболочку, которую я бросил на произвол судьбы разлагаться. В моих венах забурлила свежая кровь, старые кости распрямились, а мускулы вцепились в жизнь, словно капканы. Моя реанимированная кожа была холодной, обнаженной и вся дрожала от избытка новых впечатлений.
Это был самый прекрасный момент в моей смерти.

Незнакомец медленно отстранился и выкарабкался из могилы. Я по‑прежнему ощущал трупный запах его кожи, зловонное дыхание и мертвецкое тепло губ, а поскольку глаза уже привыкли к темноте, я разглядел его более отчетливо. Он возвышался над высокими стенками могилы, словно маяк на утесе. Его голова напоминала гигантскую фасолину, по бокам которой свисали прядки волос. Из двух пещерок черепа выглядывали черные рачьи глаза. Бледная кожа лица и рук, казалось, слегка поблескивала, как огонек ночной ракеты который то сливается с фоном темного неба, то ярко на нем выделяется. Над его головой сквозь шелестящую листву конского каштана мерцала дюжина серебристых звезд.
– Теперь можешь встать.
Когда он разговаривал, его челюсти двигались под кожей, будто крабы в мешке.
– Уже время? – спросил я.
– Какое время?
– Судный День. Пришло время?
Он приподнял брови.
– Послушай, у меня рабочий день. Мне некогда. – Он присел на корточки у края могилы. – И уже светает. Через пару часов наступит утро понедельника. Сюда придут люди, посмотрят в эту яму и зададутся вопросом: почему из земли выползает зомби? Предлагаю не удивлять их лишний раз. Пойдем со мной в офис. Там тебя ждет одежда и горячий душ.
Я не понимал, о чем он говорит, но мое недоумение внезапно сменилось ярким узнаванием. Незнакомец был очень высок, особенно если смотреть из положения «лежа в могиле». На голове – не то шляпа, не то колпак. Копна коротких черных волос резко контрастировала с бледной кожей… Одежда его оказалась гораздо современнее, чем я ожидал: шея плотно обмотана легким серым шарфом, руки покоились в глубоких карманах длинного твидового пальто с темным рисунком «в елочку». Но когда я увидел приколотый к его лацкану золотой значок в форме косы, то окончательно удостоверился, кто передо мной.
– Вы – Смерть?
Он нетерпеливо кивнул.
– Оставим церемонии. У нас нет времени. Сейчас ты должен выйти из могилы и последовать за мной в офис. Там и представимся друг другу.

* * *

Трупу тяжело покинуть гроб. Мы не способны и мускулом шевельнуть, пока не получим максимально исчерпывающих сведений. Я понимал, что Смерть торопится, однако у меня оставались вопросы.
– Что вы от меня хотите?
– Да. Вот именно, – кивнул он, будто отвечая кому‑то другому – Ситуация непростая, но ты, конечно, имеешь право знать… – Он постукал указательным пальцем по подбородку. – Значит, дело такое. Один из наших Агентов – ты его не знаешь, он мой помощник… В общем, его перевели. Навсегда. У нас же – в нашем Агентстве – существует процедура замены. И вот выпал твой номер…
– Погодите, я не понял…
Он прервал меня жестом:
– А ты и не должен. Дело в том, что мы предлагаем тебе работу. Мы берем тебя стажером, и в течение недели ты должен будешь показать все, на что способен. Если у тебя получится – а сомневаться в этом нет причин, – ты станешь дипломированным Агентом со всеми причитающимися льготами: бессмертием, стабильной работой, освобождением от скуки и тому подобное.
– А если не получится?
– Получится. И в мыслях не держи такого, – отмахнулся он. – И потом, ты ничего не теряешь. Если не получится, мы похороним тебя обратно. И вдобавок ты выберешь способ своей смерти.

Это решило все. Для трупа вопрос, как он умер, имеет принципиальнейшее значение. Это первое, о чем спрашивают соседи у вновь прибывшего. И ответ определяет его дальнейшую судьбу: славу и почитание или позор и презрение. Поэтому, даже не узнав всех деталей стажировки, я долго не раздумывал. И когда Смерть наклонился и протянул мне руку, я ее принял.
Как мог я отказаться?

Мой зомбированный разум

На самом деле тогда я не помнил, как я умер. Единственные четкие образы, что остались в памяти, – привязанная к кровати женщина, мокрая крыша и промасленная тряпка. Но теперь все иначе. Я уже помню гораздо больше и чувствую, что готов восстановить детали происшедшего. Это вполне в моих силах. В прошлой жизни у меня была явная исследовательская жилка: я любил все рассматривать, ко всему прислушиваться и задавать вопросы.
Да, не на все из них я нашел ответы, но зато научился признавать, что некоторые тайны так и останутся тайнами.

* * *

Смерть подцепил меня подмышками своими тонкими белыми пальцами и с натугой вытащил на мягкую, влажную от росы траву. Он повернул мою голову вправо и осмотрел шею, бормоча себе под нос. Затем сел рядом и принялся неторопливо и заботливо смахивать с меня комочки рыхлой почвы. Я лежал без движения и пассивно наблюдал, как за его пальцами тянутся полоски грязи по моим ногам и туловищу. Его макушка поразила мое воображение: полумесяцы прядей черных волос складывались на темени в спиральную галактику.
– Подъем!
Это прозвучало скорее ободрением, нежели приказом, поэтому я подчинился. Все мои органы чувств заискрили воспоминаниями о жизни: свист ветра в кронах деревьев, сладковатый запах влажной земли. В рот и легкие пробирался холодный воздух, резкий ветер пронизывал все поры.
Смерть скинул пальто и отдал его мне.
– Надевай.
Застегиваясь, я отметил, что не все части моего тела присутствуют на местах.

* * *

Моя могила лежала под древним раскидистым конским каштаном, в развилке двух шишковатых и покрытых плесенью корней. Надгробие, как и у трех моих ближайших соседей, настолько плотно обросло мхом, что надпись на нем перестала читаться. Я хотел было успеть попрощаться с ними – объяснить в двух словах происходящее и успокоить их. Но Смерть, который несколько секунд рассеянно искал в кожаных штанах листок бумаги, нетерпеливо щелкнул пальцами и подозвал меня к каменной оградке кладбища.
– Так. Переходим к делу. – Он развернул найденный листок и протянул мне. – Твой контракт. Прочти, подпиши и отдай.
Он выудил из заднего кармана изящную черную ручку и бросил ее мне, будто эстафетную палочку. Я бегло просмотрел документ, но шрифт был слишком мелким, света не хватало, а мои ноги превратились в глыбы льда. Обещанный душ и свежая одежда напомнили о себе с новой силой.
– Что в нем говорится?
– Это типовой контракт – Он выхватил листок и стал водить по тексту пальцем. – В общем, контракт… заключается между Агентством и покойником, именуемым в дальнейшем так‑то и так‑то… недельный испытательный срок… гарантируется работа… в конце недели выносится решение… к тому времени… так… в случае неудовлетворительного прохождения практики покойник должен выбрать один из предложенных семи видов смерти, свидетелем которых он станет за время стажировки… все документы должны быть возвращены Шефу до следующего понедельника… – Он снова протянул мне листок. – Подпишись внизу. И всем нам станет легче жить. Я подписал без колебаний.

* * *

Если вам любопытно, как бы я попрощался с соседями и как, в принципе, между собой общаются мертвецы, ответ очень прост.
На языке трупов.
К примеру, один стук в стенку гроба – это наш основной сигнал – означает «Нет», «Оставьте меня» или «Я отдыхаю». Два стука означают «Да», «Привет!» или «Готов пообщаться». А «До свидания» мы шлем друг другу долгим, протяжным скрежетом… Ну и так далее.
Не поймите меня превратно: многие трупы сохраняют способность разговаривать вплоть до последних стадий разложения. Но как тут поговоришь, если ближайший сосед отделен от тебя толстыми деревянными стенками и несколькими футами земли?
Это попросту неудобно.

* * *

Я вернул Смерти подписанный контракт. Он поблагодарил, сложил бумагу в три раза и втиснул в верхний карман тенниски рядом с черными пластиковыми очками.
– Сам можешь идти? – спросил он.
– Думаю, да.
Кладбище было маленьким – всего около сотни могил, большей частью с ветхими, замшелыми или развалившимися надгробиями. Мое оказалось одним из самых новых. Когда мы опять прошли мимо разрытой могилы, я вслух поинтересовался, не заложить ли нам обратно эту гору земли.
– Оставь, – сказал он. – Мне не до этого. Смерть перескочил через крышку гроба, подхватил лопату, прислоненную к стволу дерева, и направился к узкой песчаной дорожке, делившей кладбище на две половины. Дорожка вела от железных ворот южной стены к маленькой саксонской церкви, стоящей особняком у северной ограды. Первые лучи утренней зари освещали кроны деревьев и неровные ряды надгробий, укрывшихся под ними. Несколько увядших букетиков исполняли роль разбросанных цветовых пятен. Я был слишком поглощен нашим исходом, чтобы замечать что‑нибудь еще.
Возле церкви мы повернули налево, пересекли безлюдную главную дорогу, затем нырнули в узкий переулок, свернули направо и вышли на длинную боковую улицу, где располагались магазины, дома, кафе и кинотеатр. Наконец мы спустились влево по склону, что вел к дальнему лугу. Вокруг не было ни души – ни дворника, ни бродяг, ни жуликов.
Неописуемое ощущение от ходьбы после стольких лет неподвижности заставило меня задуматься, как вообще я мог радоваться жизни в гробу. Ощущение силы тяжести и твердой почвы под ногами было подобно яркому воспоминанию. Когда мы достигли подножия спуска, мой зомбированный разум был настолько переполнен образами и переживаниями, что я споткнулся о край тротуара, полетел физиономией вниз и приземлился на подбородок.
Смерть помог мне подняться, вынул из очередного кармана белый в черный горошек носовой платок и приложил к ране. Затем ободряюще сжал мое плечо и указал на здание напротив.
– Милости просим в Агентство, – произнес он.

Четверо водил Апокалипсиса

Вы, наверное, представили себе готическое строение с темными башнями, навесными подпорками, свинцовыми оконными рамами и окованными железом деревянными дверьми. Ничего подобного. Не было ни лошадей, с пеной у рта грызущих удила, ни нависших облаков, ни полыхающих в небе молний. Офис Смерти оказался обычным двухэтажным угловым зданием с перестроенным чердаком и лестницей в подвал. На парковке рядом с офисом стояло три ничем не примечательных автомобиля, на ясном небе поднималось солнце, и день обещал быть погожим. Я почувствовал, что разочарован.
– И это все?
– А чего ты хотел? Фанфары? Толпу в белых одежках? Вавилонскую блудницу?
– Не отказался бы.
– Что есть, то есть. Ни больше, ни меньше.
Мы перешли дорогу и поднялись по короткой лестнице к единственному входу – черной дубовой двери с железными заклепками. Смерть вытащил связку ключей и выбрал самый большой, старый и ржавый. Он вставил ключ в замок и на миг задумался.
– Прежде чем мы войдем, должен сказать… В главном офисе нас четверо: я, Мор, Глад и Война. Ну и Шкода, конечно, помощник Войны. Тоже был стажером, как ты. Не принимай его слишком всерьез.
Смерть толкнул дверь, и мы вошли в темный, выложенный каменными плитами коридор. Мой провожатый прислонил лопату к стене и повесил на крюк свой серый шарф. Над крюком из шести больших черных букв слагалось: «СМЕРТЬ». Я заметил еще две куртки, висевшие на соседних крюках с надписями «ГЛАД» и «МОР», и пустой крюк «ВОЙНА».
– Мы здесь занимаемся несколько иными вещами, чем ты себе, должно быть, представил. Основную практическую работу выполняют специальные Агенты‑контрактники, тоже проходившие у нас стажировку. – Он улыбнулся, показав два ряда острых желтых зубов. – Мы же занимаемся в основном бумажной работой, хотя раз в день обязаны упражняться на местном населении.
Я рассеянно кивнул:
– Ну да, чтобы держать себя в форме.
– Совершенно верно. До первого из Последних трубных гласов. – Он нелепо взмахнул длинными костлявыми руками, словно дирижер оркестра, на которого напали осы, потом все его тело вдруг обмякло. – Знаешь, – сказал он доверительно, – устал я от всего этого. Нет больше смысла ни в чем… Все без души делаю.

В конце коридора оказалась белая дверь. Смерть ее открыл, и взору предстала высокая стопка бумаг, которая угрожающе кренилась на гладкой поверхности письменного стола. Верхний лист стопки почти касался низкого фактурного потолка. Смерть неуклюже обогнул эту кипу и пропал.
С некоторой опаской я проследовал за ним. События развивались стремительно.
В офисе находились четыре одинаковых письменных стола, составленных квадратом. Каждый был приспособлен для работы с большим количеством бумаг. Бумага обрывками валялась на полу, бумага в коробках стояла вдоль стен, бумажные груды загораживали окна и громоздились на подоконнике, бумажные листы облепили всю офисную технику, бумага закрывала вентиляционные отверстия, от бумаги ломились полки. Комната снизу доверху была украшена документами, папками, контрактами и заметками, а в центре этого бумажного царства сидели трое самых ненормальных людей из всех, что я когда‑либо видел.
Смерть перехватил меня на входе и вытолкнул на середину комнаты.
– Всем привет, – сказал он небрежно. На него не обратили ни малейшего внимания. – Вот новый стажер. Будет помогать мне на этой неделе.
И тут будто чья‑то рука щелкнула выключателем – все трое медленно повернули головы и оглядели меня. После темноты моего гроба их пристальное внимание внушало ужас. Оно прожигало насквозь созданный мною тонкий слой уверенности. Я ощутил слабость. От желудка к горлу подкатила волна тошноты, подбородок задрожал и отвис – так я и застыл с полураскрытым ртом, не зная, куда деть глаза и что сказать.

* * *

Была в их взглядах некая сила, которая напомнила о том времени, когда я был еще жив, о моем детстве.
Я рос болезненным ребенком. Мама оберегала меня от контактов с другими детьми вплоть до самого детского сада, а когда ей все‑таки пришлось сдаться и с огромной неохотой выпустить меня к сверстникам, я два года подхватывал одну хворь за другой. Всякий раз, когда я заболевал, мама несла меня в свое гнездо и окружала заботой, пока я не выздоравливал. Я же под любым предлогом старался к ней вернуться.
И хоть я с той поры помню лишь один отчетливый образ, лишь один день, он олицетворяет собой все дни и воспоминания моего детства. Перед глазами всегда одна и та же картина. Я лежу в маминых объятиях на диване. На мне пижама, и я закутан в белый пушистый плед. Всем телом я ощущаю мамино тепло и мягкость ее кожи. У меня температура, но жар ее тела проникает в самое горнило болезни. Она гладит меня по голове так нежно и ласково, что я готов навсегда застыть в этом миге, невзирая на адскую боль в животе. Мне никуда не хочется идти, пока она качает меня в своих больших мягких руках, а ее тонкие волосы ложатся на мое разгоряченное лицо. Я хочу остаться, замереть в ее тепле, когда она склоняется надо мной, так нежно утыкается в щеку и тихо убаюкивает.
Но есть вопрос, на который я должен получить ответ прежде, чем сон меня одолеет. Я хочу знать, когда пройдет лихорадка, когда прекратится эта боль, смешанная с удовольствием. Я поворачиваюсь к ней, чтобы спросить, она интуитивно наклоняется, готовясь выслушать. Но только я встречаюсь с ней взглядом, вопрос замирает на губах. Я не могу говорить – я сгораю в ослепительном свете ее глаз, я обожжен необычайно мощным потоком ее силы и любви.
Неистовая сила, несокрушимая любовь.

* * *

Пока новые работодатели продолжали меня изучать, я ощутил, как в меня проникла часть той силы и нежности, даря утешение даже после смерти. Но я так и стоял, парализованный, пока средний персонаж эксцентричной троицы не нарушил зловещую тишину.
– Выкапывали и похуже, – изрек он, облизывая губы. Это было маленькое лысое существо болезненного вида, с тощими руками, ногами‑палками и головой, напоминающей пузырчатый кусок шлака. Он носил черные ботинки, черные носки, черные джинсы и черную футболку, на которой рельефно выделялась белая эмблема – две чаши весов. На его письменном столе рядом с горами документов, сплошь помеченных «СРОЧНО», лежала плоская черная кепка.
Смерть ободряюще похлопал меня по спине.
– Учитывая то, как он умер, нам еще повезло, что он стоит здесь целиком.
– А как его зовут?
Вопрос задал самый юный член команды – прыщавый подросток, облаченный в ядовито розовый костюм и такого же оттенка кожаный галстук. Сложением он походил на ощипанного цыпленка, а голос его звучал назойливой игрушкой уйди‑уйди. Судя по недовольному ворчанию присутствующих, авторитет его был весьма сомнителен, а симпатий к нему – и того меньше.
– Вот сам и спроси.
Подросток сердито зыркнул, но вернулся к своей работе. Силы мои были на исходе. Я смахнул пару бумажек с кресла у двери и сел поудобнее. В офисе стояла духота, и в пальто Смерти я начал потеть. Пот вперемешку с землей на коже источал резкий, но приятный могильный запах. Когда же мне будут явлены обещанный душ и одежда?
Смерть оглядел комнату:
– А где Война? – спросил он.
Ответил последний из троицы, молчавший досей поры:
– Занят.
– А…
– Обещал вернуться в среду.
– Ясно.
– К собранию.
– Ну да.
Я стал рассматривать третьего незнакомца. Он был одет во все белое: джинсы, теннисные носки, кроссовки и футболку с вышитой на кармашке миниатюрной золотой короной. Его руки были испещрены рубцами – этакий геометрический кошмар из белых рваных линий и четких розовых кругов. Но всего ужасней выглядело его лицо: сплошная масса гнойничков и язвочек, угрей и фурункулов. На столе под завалом бумаги были погребены косметические средства – маскирующий крем, пудра, гель от прыщей. На стене у него над головой висел девиз в рамке:

«Можно и не быть безумцем, чтобы здесь работать, но я – он». 

– Что ты там увидел?
Своим вопросом он застал меня врасплох.
– Я…
– Если тебя так шокирует мое лицо, тебе нужно увидеть синяк на моем теле.
– М‑м‑м…
– Не хочешь?
– Не надо, не беспокойтесь…
– Да ничего. Он прямо тут.
И он ткнул себя в грудь, пониже золотой короны.
– Я видел достаточно синяков.
– Такого – не видел.
И в самом деле. Он задрал футболку, и передо мной возник самый огромный и чудовищный из всех ушибов, что мне пришлось наблюдать. Он гигантским цветком распустился от тощей шеи до впалого живота и от левой подмышки до правого соска. При дыхании синяк мерцал всеми цветами, становясь то бледным, то огненно‑красным, как при затмении солнца, в самой глубине он был фиолетовым и иссиня‑черным, а по краям – желто‑зеленым.
– Это новая экспериментальная болезнь. Никаких видимых симптомов. А потом в одно прекрасное утро клиент просыпается – и опа. – Он похлопал себя по груди и расхохотался. – Обширное подкожное кровоизлияние, разбухание конечностей, возможно, внутренние поражения – насчет этого я не решил – и невыносимая боль. – Он снова захохотал. – У меня есть и еще задумки…
– Пардон. – Смерть поспешно прервал его и обернулся ко мне. – Я должен тебе всех представить. Это вот – Мор, – кивнул он в сторону рассадника инфекций. – Между собой мы зовем его Чумка.
Мор саркастически усмехнулся.
– Это Шкода, – он указал на прыщавого тинэйджера, который натянул глуповатую ухмылку и робко встряхнул мою руку.
– А это Глад.
– Зовите меня лучше Стройным, – пошутил Глад, кивнув лысой головой.
Никто не засмеялся.
– Ну вот и хорошо, – бодро объявил Смерть. – Почта есть?
– Как всегда, – ответил Мор, вручая ему кипу конвертов. – И твой график на следующие три дня, утвержденный на субботнем собрании. Кстати, Шеф недоволен твоими отчетами за прошлую неделю – и весьма, скажу я тебе. И точная инструкция по поводу сегодняшнего клиента: на quadri furcus  выпал очень простой номер… Даже ты не запутаешься.
Смерть ответил ему саркастической ухмылкой.
– А шахматные партии есть?
– Семь штук.
– Очень хорошо. – Он просиял и смахнул несколько бумажек со стола, у которого я сидел. На столе обнаружилась шахматная доска с черными и золотыми клетками. Смерть нетерпеливо надорвал один из конвертов, изучил его содержимое и уперся взглядом в пустое поле. На какое‑то время он полностью ушел в себя, выстраивая в уме сложные комбинации и прочерчивая пальцем ходы невидимых фигур. Наконец его словно осенило решение задачи, на мгновение поставившей его в тупик, он медленно кивнул себе, оставил воображаемое поле битвы и мягко улыбнулся. После этого с деловитым видом бросил оставшиеся конверты на доску, вытащил из кармана рубашки мой контракт и передал Шкоде.
– Подшей к документам в офисе Шефа, будь так любезен.
Недовольно фыркнув, Шкода медленно поднялся и нехотя засунул контракт в карман.
– Это надо положить в какую‑то папку?
– Вот‑вот… А потом отнеси лопату в кладовку, ту, что у задней стенки коридора… Только вымой сначала.
И, наконец, Смерть повернулся ко мне:
– Так. В душ не желаете?

Особые методы умерщвления

Смерть снова провел меня в вестибюль, откуда мы свернули направо в первый коридор, вышли к лестнице и поднялись на второй этаж.
– Как я уже сказал, теперь здесь в основном бумажная работа. Раньше было больше азарта. Поощрительные беседы с клиентами, несколько умерщвлений в день… Все казалось новым и разнообразным. Вдохновляло. Теперь же, кроме подготовки, мне ничего не интересно.
Лестница привела на второй этаж, и мы оказались в узком длинном коридоре, устланном цветистым бургундским ковром.
– Ну что ж. Теперь краткий экскурс. Слева по коридору – конференц‑зал, справа в конце – лаборатория, позади нас – кладовка. – Он дождался, пока я обернусь. – А прямо перед тобой, вон там – ванная. Когда закончишь, спускайся обратно в офис.
– А как насчет одежды?
Он издал громкий отрывистый смешок.
– По ту сторону двери должен висеть костюм.

Костюм оказался цвета электрик – весь в блестках и по меньшей мере размера на два маловат. Также я обнаружил темно‑зеленые трусы в цветочек, облегающую зеленую футболку с надписью «ВОСКРЕШЕНИЕ – СТИЛЬ ЖИЗНИ», светло‑зеленые гольфы, разрисованные улыбающимися камбалами, и белые просторные туфли. Туфли эти пришлись совершенно впору и показались самой удобной обувью, что мне довелось носить в жизни или смерти.
Под душем смылся трупный запах. Лишь выйдя из душевой кабинки и вытершись, я осознал, как, оказывается, привык к этому сладковатому аромату грязи и разложения. Мой новый запах был чужим и отталкиваюшим. Ни одно кладбище мира меня бы теперь не приняло.
Да, и вот что еще: одеваясь, я осмотрел себя получше. И не досчитался трех пальцев на руках (в том числе одного большого), двух пальцев на ногах и одного пениса.

* * *

Возвращаясь в офис, я заметил на лестничной площадке, прямо возле ступенек, пятую дверь, белую и блестящую. На ней висела небольшая медная табличка с именем. Но я не стал ее разглядывать, поскольку был поглощен мыслями об одной примечательной особенности своего тела: ноги, руки и туловище вдоль и поперек покрывали толстые черные хирургические швы.

В офисе никого не было, за исключением Шкоды. Он сидел у дальнего окна за столом Глада, попеременно ковыряя в носу и тыкая в ручную электронную игру.
– Нормальный костюмчик, – произнес он, не поднимая головы, и слегка усмехнулся. Его пальцы быстро бегали по кнопкам. – Из моего старого гардероба.
– Правда?
– Ага. Меня в нем похоронили.
Я решил сменить тему:
– А где все?
– Работают.
– Смерть тоже?
– Скоро явится.
Я опустился в кресло у двери. Меня неудержимо тянуло обратно в гроб. Вокруг были чужаки, я не понимал происходящего и чувствовал себя обнаженным. Посмотрев на шахматную доску, я заметил, что на пустых прежде клетках кое‑где появились фигуры. Пытаясь отвлечься, я принялся внимательно изучать комбинацию. При жизни я был заядлым шахматистом, и мне понадобилось не более двух минут, чтобы просчитать, что, если черные пожертвуют ферзем, смогут поставить мат в три хода.
Я размышлял над возможностями белых, когда почувствовал, что за спиной кто‑то стоит. Вздрогнув, я обернулся – надо мной нависал Смерть. Я даже не заметил его прихода. Он озабоченно разглядывал мою макушку, и не успел я удивиться, как он вытащил из кармана гребенку и ловко прошелся по моим волосам.
– Надо бы тебе взять кое‑что из косметики Чумки, – заключил он. Его взгляд переместился на мой пиджак, выражая при этом нечто среднее между насмешкой и сочувствием. – Впрочем, я не думаю, что на твое лицо кто‑то будет смотреть.
– Куда мы идем?
– На встречу с первым клиентом недели.

* * *

Я проследовал за Смертью по коридору к еще одной белой двери, расположенной слева, напротив лестницы.
– Перед выходом нужно взять кое‑что из Архива, – сказал Смерть, взглянув на часы. – Поможешь мне?
Я кивнул. Мне хотелось исчезнуть.
Комната за дверью оказалась заметно уже и гораздо скромнее офиса. Кроме голой электрической лампочки и широкого арочного окна с видом на улицу ее заполняли высокие, почти под потолок, письменные шкафы, выстроенные вдоль стен и по центру.
– Посмотри каталог, ссылка «Падение», – велел Смерть. – А я пойду за Жизненным Досье.
Он указал мне на большой шкаф справа у двери. Все пять выдвижных ящиков были не заперты. Поднапрягшись, я выдвинул третий ящик с ярлыком «П‑Т». Он был забит бумагой – тончайшими, хрупкими, почти прозрачными листами. С величайшей осторожностью я вытащил один наугад. Лист был испещрен сотней строчек, набранных мелким курсивом, и носил такой заголовок:

СМЕРТЬ:
Особые методы умерщвления

Удушье от козьего волоса, проглоченного с молоком 
(КЛИЕНТ: Фабий, 66275901748)
Утопление в бочке с мальвазией 
(КЛИЕНТ: Георг, герцог Кларенский, 4009441326)
Падение в камин при попытке ударить друга кочергой 
(КЛИЕНТ: граф Эрик Стэнбок, 28213124580)
Смерть от невероятной череды несчастных случаев 
(КЛИЕНТ: многие лица )
Усмеяние при виде осла, поедающего фиги 
(КЛИЕНТ: Филомен, 0504567722)
Летальная фаршировка курицы снегом 
(КЛИЕНТ: Фрэнсис Бэкон, 6176160339)
Убиение черепахой, упавшей на голову 
(КЛИЕНТ: Эсхил, 79113751126)

– Ну как, нашел? – Смерть стоял на стремянке и держал в руках бледно‑голубую папку для документов.
– Почти.
Я быстро пролистал оставшиеся бумаги и отыскал нужный документ. Вытащив его, пробежал глазами по заголовкам: «ПАДЕНИЕ В КОЛОДЕЦ», «ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ», «ПАДЕНИЕ В ЦИСТЕРНУ С КИПЯЩИМ МАСЛОМ», «ПАДЕНИЕ (ОБЫЧНОЕ)», «ПАДЕНИЕ С ОБРЫВА (РАЗНОЕ)».
– Какая ссылка нужна?
– Там есть «Падение с большой высоты»?
Мой палец пробежал вниз по странице:

ПАДЕНИЕ
с большой высоты

Виды: Ныряние, Выпадание, Прыжок (куда‑либо или с чего‑либо), Соскальзывание, Кувыркание, Спотыкание.
Средства: Аэроплан, Башня, Пропасть, Дерево, Здание, Парашют (не открывшийся) и т. д.
Методы: Несчастный случай, Убийство, Суицид.

– Этот?
Смерть взял листок из рук и кивнул.
– Я так и знал… Совершенно бесполезная писанина. – Он отбросил бумажку. – Придется импровизировать.
Он раскрыл передо мной объемистую папку. В ней находилось около сотни биографических справок о женщине, которую он назвал нашим «клиентом». Я мельком взглянул на ее персональные данные: возраст, любимая еда, изменения цвета волос, сексуальные партнеры, медицинские карты, всевозможные симпатии и антипатии.
– Это ее Жизненное Досье, – пояснил Смерть. – По дороге прочти все внимательно. – Он похлопал меня по спине и добавил с доброжелательной улыбкой: – Неделя начинается с рутины. Стандартное умерщвление. Но в наших силах исполнить его поинтереснее.
Я ничего не понял.

* * *

Одна из машин, стоявших на офисной парковке, принадлежала Смерти – ржавый бежевый «мини‑метро». Мы забрались внутрь, и Смерть рванул машину с места. Шины взвизгнули, запахло резиновой гарью. Пока мы гнали вверх по склону к перекрестку, он объяснил, что теперь почти все Агенты ездят на дешевых авто, а ему, как и всем, приходится соответствовать духу времени – лошадь больше не является подходящим видом транспорта.
Я слушал его вполуха, поскольку был сбит с толку. И еще разочарован: четверо всадников Апокалипсиса попросту не тянули на свою репутацию.
Знали бы там, на кладбище…

По мере приближения к центру города улицы становились все более узнаваемыми. Собственно, именно отсюда моя история – история о том, как я умер, – и начинается.
Мы пересекли широкую площадь, которую первые пятнадцать лет моей жизни занимала старая автобусная станция. В 80‑х годах там все переделали: станция осталась, но теперь ее со всех сторон окружали новые офисы, рестораны и жилые дома. В общем, когда мы туда въезжали, я на миг отвлекся от досье и взглянул на одну из таких новостроек на противоположной стороне площади.
И вспомнил.

* * *

Сползаю.
Стремительно сползаю к обрыву серой черепичной крыши… по крутому гладкому скату, все быстрее и быстрее… в лицо хлещет ветер с дождем… я цепляюсь руками и ногами за мокрую черепицу, пытаясь удержаться, затормозить… И громко кричу от ужаса.

Суицид и лимонный шербет

Смерть остановил машину у тротуара рядом с библиотекой – угнетающего вида бетонным строением на углу главного торгового центра. Он умело подрумянил свои мертвенно‑бледные щеки, пригладил волосы костлявыми пальцами и обратился ко мне:
– Когда мы пойдем, смотри прямо, ноги не волочи и рот не открывай. Людям лучше не показывать такие зубы.
Мы вышли из машины и направились вверх по мостовой к перекрестку. Стоял теплый ясный день, и в торговом центре толпился народ. Я забыл про инструктаж Смерти и рефлекторно втянул голову, боясь, что кто‑нибудь заметит присутствие зомби, закричит от страха, и меня линчуют. Но вопреки сеем моим стараниям загородиться от этого сюрреалистичного карнавала человеческой плоти, отдельные его детали обрушивались на меня – яркие и отчетливые, словно цветные пятна на черно‑белом фоне.
Туфли казались мне странными плодами, шнурки в них извивались подобно жирным червям. Я видел одежду разного покроя и оттенков, ослепительную до тошноты – она струилась по серой пешеходной улице потоком радиоактивных отходов. Я смотрел на лица, и зубы казались мне сверкающими кинжалами, глаза – огромными черными камнями, уши и носы – комочками воска, прилепленными где попало, волосы – паклей, или заячьим пушком, или крылом ворона. Я был полностью уязвим перед яркостью и разнообразием оттенков кожи, сокрушительной стеной звуков, бьющими током прикосновениями живых дышащих тел, острым запахом людей и животных, еды и машин. И когда чей‑то мимолетный взгляд скользил по моему лицу, одежде или телу, я съеживался до размеров песчинки, взывая к уюту своего гроба.
Я мог выдерживать этот натиск лишь одним способом – фокусировать взгляд на просветах между надвигающимися рядами живой плоти. Но только я поднял глаза, как, к своему ужасу, увидел, что Смерть заметно прибавил ходу и нырнул в толпу. Даже зная, куда он идет, я бы все равно не угнался: за долгие годы бездействия мускулы ослабевают настолько, что забываешь, каково это – просто двигаться, не обращать внимания на жалобы тела и идти вперед. Воскрешение из мертвых требует немало усилий.
Я понимал, что, если поддамся панике, мой страх разоблачения станет заметен, поэтому собрал остатки воли в кулак и шагнул в неизвестность. Смерть, к счастью, не ушел далеко – я обнаружил его у перекрестка. Он сидел на скамейке позади ядовито‑яркой толпы, похожей на стаю огромных попугаев. Эти скамейки вдоль всей пешеходной зоны прятались под кронами деревьев и укрывались тенью старой церковной колокольни. Смерть увидел меня и жестом подозвал сесть рядом.
– Лимонный шербет. Будешь?
– Простите?
– Бери. – Он раскрыл кулак, и я увидел в его ладони полдюжины слипшихся желтых конфет, покрытых ворсом из его кармана.
– Спасибо, не хочу. – Трехпалой ладонью я подчеркнул отказ и присел. Присутствие Смерти немного успокоило меня, угнетающая человеческая масса перестала так пугать. – Что мы теперь будем делать?
– Ждать. – Он бросил в рот конфету и громко причмокнул. – Не спрашиваем, зачем, для чего и что бы еще сделать. Просто сидим. – Он глянул на часы и вздохнул. – К счастью, она должна появиться с минуты на минуту. – Тут его глаза расширились, и он начал подниматься с места: – А вот собственно и…
Я проследил за его взглядом.

* * *

Нашим клиентом оказалась невысокая светловолосая женщина с гибким телом и тонкими длинными конечностями. Из ее досье я узнал, что с восемнадцати лет она ходит в черном; очень организованна; ненавидит кошек; каждое воскресное утро пьет апельсиновый сок; имела троих любовников, за последнего из которых вышла замуж; под душем всегда моет сначала лицо, а потом зад; пяти лет от роду порезала пальцы, когда ловила моллюсков в заводи после отлива; глаза у нее карие с зеленоватым ободком. Самоубийство она запланировала на обеденное время, чтобы управиться со своими утренними обязанностями в офисе – тогда никто ничего не заподозрит. Однажды на два дня она оглушила человека, ударив его в правое ухо.
Ей исполнился сорок один год.
Она остановилась в паре метров от нас и посмотрела вверх на колокольню. Ветер трепал ее длинную юбку. Она была похожа на робота, поднявшего механическую голову к звездам.
– В некотором роде она уже мертва, – безучастно заметил Смерть, глядя, как женщина входит в башню и поднимается по витой лестнице. – Она обтянута мертвой кожей. Мозговые клетки гибнут миллионами. Волосы – мертвые волокна. Органы слабеют с каждой минутой, структура клеток распадается. – Он сделал паузу и пососал конфету. – На ногах у нее – мертвая кожа мертвого животного, на плечах – мертвая шесть мертвой овцы, юбка соткана из мертвых волокон мертвого растения. Сама она – призрачное отражение тысяч своих предков, и все они мертвы. Ее будущее мертво, ее прошлое мертво, ее настоящее движется к смерти… Заставляет задуматься, верно?
Я воспринял его вопрос как риторический.
– Нам за ней?
Он покачал головой.
– Раньше времени она не упадет.
Мне снова вспомнилось ее досье. Схема жизни этой женщины во многом перекликалась с моей. Провела счастливое детство и оказалась не готова к тому, что взрослая жизнь совершенно другая; после катастрофического события, связанного с любовником (деталей не помню), настолько глубоко ушла в себя, что теперь ей не под силу сблизиться с кем‑либо вообще. Она существовала, но не жила.
– Пора, – вздохнул Смерть. – Это займет всего несколько минут. А потом пообедаем.
Он подошел к колокольне, купил входные билеты у мужчины с лицом летучей мыши и открыл дверь на лестницу.
– Девяносто девять ступенек вверх. Справишься?
Я глубоко вздохнул и кивнул.
По пути он у каждого окна делал остановку и рассказывал о всяких пустяках. Скорее всего, давал мне возможность передохнуть, за что я был ему благодарен. У первого окна:
– Помню, как здесь еще стояла церковь. – У второго: – Около века назад тут все снесли, кроме этой башни. – У третьего: – Колокол звонит каждые четверть часа. – У четвертого: – Я здесь почти тысячу лет. – У пятого: – Сверху отличный вид. – У шестого: – Здесь семьдесят два фута высоты – ты как, еще жив?
Мы намотали семь витков в пространстве, проходя чередующиеся полосы света и тени, пока Смерть не объявил вполголоса, что мы на вершине. Пройдя под сводчатой аркой, мы вышли к прямоугольному зубчатому парапету, центр которого венчал старинный железный флюгер в виде петуха. Женщина стояла у дальней стены парапета и смотрела вниз на дорогу, перегнувшись через низкий бордюр. Кроме нас, на крыше никого не было.

В Жизненном Досье были приведены девять основных причин, по которым она хотела себя убить:
В ее жизни не было цели.
В четырнадцать лет она мечтала стать великой поэтессой или философом – не получилось. Тогда она захотела добиться успеха в бизнесе – не получилось. Тогда она стала думать о ребенке. Не был реализован ни один пункт из этих трех.
Родители нарекли ее, как она считала, дурацким именем, которое постоянно служило объектом насмешек ее врагов.
Она считала, что ей не везет в любви.
Ее всегда притягивала мысль о короткой, однако насыщенной жизни с драматическим финалом. Все ее кумиры жили и умирали именно так. Нельзя сказать, что ей нравилась насыщенная жизнь как таковая, но трагическая смерть все же манила.
Ее в этот день никто не пригласил на ланч.
Однажды она прочла книжку, героиня которой, почти полная ее копия, решила выброситься из высокого здания и решить таким способом все свои проблемы. Она носила ту же фамилию и была в том же возрасте.
На этот день у нее была назначена важная встреча, к которой она не подготовилась. Она давно подозревала, что большинство коллег ни во что ее не ставят и все у нее за спиной смеются над ней.
Все ее близкие родственники умерли.
Лично я не считал ни один из этих пунктов достаточным основанием для самоубийства, а не будь я связан контрактом, то наверняка сумел бы предложить ей другие варианты решения проблем.
Меня охватило отчаяние. Как могла она столь беспечно отказаться от того, о чем любой зомби так страстно мечтает и чему завидует, – от жизни? Когда я был мертвым, этот вопрос даже в голову не приходил, но для зомби, для вновь примкнувшего к рядам немертвых, он приобрел особое значение. И при всем сочувствии к ее аргументам я не мог одобрить ее решения.
Но, опять‑таки, меня это не касалось.

Поле моего зрения заполнил мрачный лик Смерти. Он сунул в рот очередную конфету, ухватил меня за плечи и зашептал.
– Слушай внимательно. Время – это кольцо. Мы должны его разорвать, но разрыв должен произойти четко в заданный миг. Малейшая неточность чревата ужасными последствиями на сотни, тысячи и миллионы лет вперед. – Он нахмурился. – По крайней мере, так говорит Шеф. Хотя лично я доказательств не видел.
Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этой мысли, затем вручил мне клочок бумаги с запахом сирени и черную ручку, которой я подписывал контракт.
– Как бы там ни было, я буду делать дело, ты – писать записку.
– Какую записку?
– Предсмертную. – Он положил мне на плечо руку. – И не спускай глаз с лестницы – у кассы я видел пару, которая явно собиралась сюда подняться.
– И что я должен написать?
– Ты читал досье. Ты и решай.
Он осторожно приблизился к женщине, стараясь не выдать своего присутствия. Мог бы и не стараться: она целеустремленно готовилась к прыжку и видела только одно – как она падает. Женщина робко ступила на нижнюю часть парапета, затем в одну из амбразур, где и остановилась, пригнувшись. Юбка ее развевалась на ветру, точно флаг, когда она покачивалась на краю, то наклоняясь вперед, то отступая назад, в безопасность. Наконец она выпрямилась, отвела руки от стены и распростерла их в стороны.
Я посмотрел через барьер.

* * *

Я снова сползал.
Пальцы соскользнули с оконной рамы, и я начал сползать. Я потянулся к рукоятке, но мои пальцы лишь беспомощно ударились о мокрую краску. Тысячу мгновений этой первой секунды я верил, что смогу удержаться, но тело мое, с каждым мигом ускоряясь, сползало с крыши по серой черепице, по крутому гладкому скату, все быстрее и быстрее. В лицо хлещет ветер с дождем. Я цепляюсь руками и ногами за мокрую черепицу, пытаясь удержаться, затормозить.
И громко кричу от ужаса.

* * *

Она стояла на парапете, готовая к полету, за ее спиной молча ждал Смерть.
Что же мне написать?
То, что я прочел и запомнил из ее досье? О возбуждающем порыве уничтожить себя, о ненависти к самой себе, о страхе? Я знал о каждом пережитом ею ударе, каждом поцелуе, рукопожатии, прикосновении. Перед глазами мелькают образы: вот ее первый любовник предлагает еще раз сыграть в «скрэббл», а ей хочется что‑то рассказать, хочется, чтобы он поговорил с ней, но он всегда только играет, и ей тоже приходится играть, идти за ним, повиноваться всем его прихотям из боязни потерять, а потеряв его, она вся изведется от лютой змеиной ненависти к себе, хоть и знает, что он не тот, кто ей нужен; вот ей пятнадцать лет, она прыгает под колеса автомобиля, потом утверждает, что это несчастный случай (хотя знает, что ее притянули фары), мягкий удар машины отбрасывает ее, это совсем не больно, но когда она приходит в себя, ее окружает столько зевак, что душит стыд, по щекам льются слезы; все смеются над ней, глядя, как она пытается забраться по канату, у нее слишком слабые и беспомощные руки, нет сноровки, нет навыков, а учитель орет на нее, думая, что это ей поможет подняться, но она еще сильнее прирастает к полу.
Часы пробили четверть.
Ей всегда было неуютно жить. Всегда казалось, будто события происходят помимо ее воли. Ведь она не просилась на этот свет.
Но когда отправиться на тот, она может решить сама.

Мои мысли оборвал звук шагов.
Я прислушался. Шаги и голоса доносились из лестничного колодца. Я взглянул на Смерть. Он все так же стоял за спиной женщины, а та продолжала покачиваться, словно была близка к обмороку. Толпа, собравшаяся внизу, встревоженно гудела. Люди, поднимавшиеся по лестнице, могли бы ее отвлечь, спасти от самой себя. Какая‑то часть меня этого хотела – но инструкция есть инструкция. Я попытался привлечь внимание Смерти легким свистом. Никакой реакции. Я свистнул громче, маскируя звук порывом ветра. Роль каменной горгульи Смерти удавалась превосходно. Тогда я поднял камешек и прицелился ему в спину. Но камень перелетел через парапет.
– Не делайте этого! – крикнул кто‑то из толпы.
Голоса на лестнице становились все громче.
Женщина все не решалась.
А я стоял на балконе и разглядывал пустынную мощеную площадь. Узкий балкон с невысоким бордюром из желтого котсуолдского камня. Тонкий слой бетона и семьдесят футов высоты.
Женщина стояла рядом, глядя на далекие огни города. Ей столько же лет, сколько и мне. Мы были знакомы очень давно, но спросить она осмелилась не сразу. Я знал, что она боится услышать ответ.
– Ты нашел что‑нибудь?
– Нашел, – ответил я.
Она отвернулась:
– Это не совсем то… Но спасибо тебе.
Я пожал плечами:
– Потому я и здесь.
Она горько усмехнулась и отступила с балкона.
Стал накрапывать дождик.

* * *

Короткий вопль ужаса отразился эхом громких криков снизу. Я посмотрел через парапет и увидел людскую толпу, волной подступившую к южному краю колокольни.
Женщина исчезла.
– Казалось, она никогда не решится, – произнес Смерть угрюмо. Я доковылял до него и посмотрел вниз. Женщина упала прямо головой о камни. Она лежала, распластавшись, как морская звезда. Голова ее раскололась.
– Там, кажется, люди, – сказал я, показывая на лестницу.
– Вот почему так важно уловить правильный момент. И если бы я не столкнул ее…
– Столкнул ее?
– Я – Смерть. Что мне оставалось? – пожал он плечами.
Мы продолжали молча смотреть вниз, пока не услышали за спиной голоса. Обернувшись, мы увидели у восточной стены парочку влюбленных. Те целовались и даже не подозревали о том, что здесь произошло.
– Записку написал? – спросил Смерть.
Меня охватила паника.
– Не смог сосредоточиться…
– Сейчас самое время.
Тогда я взял ручку, положил бумагу на скат крыши и быстро что‑то нацарапал. Вначале я сомневался, насколько это будет уместно, но чем дальше, тем более подходящим это казалось. Смерть захрустел конфетой, пробежал взглядом записку и сунул ее в задний карман.
– Славно, – сказал он.

По пути к лестнице мы прошли мимо парочки, и мысли мои вновь унесло.
Сплетение в поцелуе. Мы с любимой – одно целое, мы сомкнуты лбом, носом и губами, руками и грудью, пахом, бедрами и ногами. Мы целиком поглощены поцелуем, преданы друг другу телом и душой настолько, что становимся единым духом, единым порывом страсти.
А еще мне припомнился вкус.
Наши рты казались апельсином. Языки – мякотью. Губы – мягкой гладкой кожурой.

* * *

Мы спустились по лестнице. Кассира в будке не было, на тротуаре же, разбившись на отдельные островки, собралась целая толпа. Велев мне ждать, Смерть протолкался сквозь крайние ряды и слился с окружающим, словно хамелеон. Только потом я понял, что он подбрасывал предсмертную записку.
Вернувшись, он спросил:
– Как ее звали?
– Как звали? – переспросил я.
Он кивнул.
– Лайка, – ответил я. – В честь первой собаки, полетевшей в космос.
Каких‑то полдня назад меня оставляло равнодушным все, кроме личной безопасности. Теперь же то, что мы так легко прекратили жизнь женщины, о которой я знал лишь несколько разрозненных фактов, и чье имя до сего момента мы даже не упоминали, меня глубоко взволновало. Думая о ней, я видел лужу разлившейся крови, раздробленный череп, пустые глаза и вывернутые конечности. Для Агентства она была безликим клиентом; для меня же она представляла собой нечто большее… Теперь, оглядываясь, я понимаю – это чувство отражало то, что я тогда не мог выразить словами. Я начинал сомневаться, правильно ли сделал, что подписал контракт.
Я вспомнил о записке и пожалел, что не смог подобрать более значимых, более личных слов. Удалось мне написать лишь одно:
«Жаль». 

Мертвые красные розы

Мы обедали в унылой закусочной в ста ярдах от колокольни на втором этаже здания, созерцая дорогу, ведущую к нашей машине. О таком проявлении жизни, как чувство голода, в свою бытность трупом я даже не вспоминал, поэтому все старания вернуть его при виде жирного хорошо пропеченного стейка не встретили должного энтузиазма с моей стороны. За четыре часа Смерть вымолвил не больше двух слов, расправляясь с тремя порциями ребрышек, пятью порциями жареного картофеля, шоколадно‑ореховым мороженым, банановым десертом и бесчисленными чашками кофе. Но все же поинтересовался, почему я так мало съел.
– Я не люблю техасско‑мексиканскую кухню, – объяснил я.
– Тогда какой же ты зомби?
Честно говоря, неважный. Даже среди немертвых я мало чего стою. Я не люблю насилия, довольно сентиментален и не пылаю страстью к плоти – живой или не очень. Даже если бы пылал, все равно есть я не мог.
Завершив трапезу, когда толпа, «Скорая помощь» и полиция уже покинули место событий, Смерть расплатился по счету (чаевых не оставил), и мы не спеша двинулись к машине. Он содрал штрафную квитанцию с лобового стекла, разорвал ее, и мы рванули прочь на большой скорости. По пути в Агентство заскочили в лавку канцтоваров, где купили пять пачек бумаги для ксерокса, лазерный картридж и дешевую авторучку. Смерть ехал молча, только изредка мурлыкал обрывки траурного марша и жаловался, что объелся по причине скудного ужина и завтрака.
Он припарковался задним ходом между белым «ситроеном» и черной «фиестой», заглушил двигатель, перестал напевать, вылез, хлопнул дверцей и направился к зданию. Все это он проделал с легкостью и быстротой, рожденными долгой практикой, но казался при этом озабоченным. Я на миг задержался в машине, затем последовал за ним.
Был ранний вечер, и солнце уже зашло за дом. Я предположил, что сейчас позднее лето, но после стольких лет под землей не был уверен до конца. Трупы, конечно, не замечают смены времен года – для них все дни и месяцы одинаковы.

К офису меня привели раскаты хохота. Глад, Мор и Шкода слушали рассказ Смерти о событиях дня. Я переступил порог комнаты, когда Мор сдавленно хмыкнул.
– Чему смеемся?
– Ничему, – ответил Мор. Взглядом желтушных глаз он смерил мой блестящий голубой костюм и усмехнулся.
– Как синяк?
Он, казалось, искренне обрадовался вопросу.
– Растет прямо на глазах и уже перешел на спину. – Он стал задирать рубашку. – Хочешь взглянуть?
– Как‑нибудь потом.
Смерть бросил Шкоде ключи от машины и коротко пояснил:
– В багажнике бумага. Возьми себе пачку.
Шкода недовольно цыкнул зубом и покачал головой, однако подчинился. Из комнаты он выскочил, опрокинув чашку кофе. Смерть ее подобрал и поставил рядом с шахматной доской. Затем повернулся ко мне и спросил, не нуждаюсь ли я в чем‑нибудь.
Я нуждался в признании того, что справился со своей работой, нуждался в переводчике, который помог бы понять мой новый мир, нуждался в точном ответе на вопрос, как я умер, но больше всего я нуждался в отдыхе, о чем и сообщил. Он кивнул.
– Я отведу тебя в твою комнату.
Мы направились к двери, но путь нам преградил Мор. Его прыщавую физиономию расколола нездоровая усмешка.
– Не забудьте, завтра мы должны забрать вещи из лаборатории. Перед выездом в центр.
– Помним, – ответил Смерть.
Мы вернулись в главный коридор, поднялись по лестнице, свернули направо к узкому проходу, по которому вышли в длинный коридор, опять свернули направо и подошли к последней двери слева.
Смерть вынул из кармана позолоченный ключ и вставил его в замок.
– Про ключ придумал Шеф, – пояснил он. – Несколько ночей мы тебя будем запирать, чтобы ты чувствовал себя как дома.
За дверью оказалась угловая спальня средних размеров с двумя окнами, которые выходили во двор и на торец дома. Мебель стояла как попало: потертое кресло с откидной спинкой в ближнем левом углу, слева у стены – двухъярусная кровать, у окна сбоку – письменный стол, у окна напротив – стол и стул с высокой спинкой, в дальнем правом углу размещался гардероб, а справа от двери стоял угрожающе ветвистый кактус.
– Как видишь, тебе придется жить не одному. К сожалению, у нас не хватает комнаты, – Смерть улыбнулся и утешительно похлопал меня по спине. – В общем, завтрак около восьми. И когда будешь готов, спускайся в офис.
На письменном столе располагалась печатная машинка фирмы «Блюберд». Рядом стояла белая ваза с мертвыми красными розами.
Будучи трупом, мне было незачем отличать безвкусицу от изысканности, дешевку от качественной вещи. Я утратил разборчивость и все вещи считал одинаковыми. Поэтому, когда увидел фактурный потолок, белый ворсистый ковер, постельное белье в красную и черную диагональную полоску, обои в цветочек и такие же занавески, ламинированный стол с переносным телевизором и фигуркой лебедя из голубого стекла, я не смог оценить, доволен ли своим новым жилищем. Конечно, здесь оказалось интереснее и необычнее, чем в гробу – и сильно напоминало что‑то из моего прошлого – но, по большому счету, здесь был уже не я.
Краем уха я услышал, как Смерть закрыл дверь и повернул ключ в замке. Прием оказался удачным – этот простой звук дал мне ощущение полной безопасности. Я подошел к окну. Водный канал и железнодорожные пути отделяли дом от длинного луга в низине и заходящего солнца.
Я вернулся к кровати и прилег на нижний ярус. Определенно, я знал этот город – только названия не помнил.

* * *

Снова оказавшись в одиночестве и безопасности, я погрузился в сон и унесся в теплые тихие дни детства, в родительский дом. Я поднялся на второй этаж, глядя под ноги на мягкий цветистый ковер и считая ступеньки, прошел мимо старых высоких часов на лестничной площадке, прислушался к неторопливым колебаниям их позолоченного маятника. Затем повернул деревянную ручку двери отцовского кабинета и прокрался внутрь. Не то чтобы мне запрещалось туда входить, но такое наглое вторжение в святыню казалось непочтительным.
Я рос в семье единственным ребенком и считал кабинет лучшим местом для развлечений. В старом бюро отец хранил завернутые в синий бархат детали и инструменты – на досуге он любил чинить часы. Здесь же находились картины и рисовальные принадлежности, альбомы с фотографиями, архивы с газетными вырезками, записные книжки, интересные комнатные растения… А у одной стены громоздилась высокая башня настольных игр. Помню, как однажды целое лето я сам учился играть в шахматы.
Но главное – по всей комнате от пола до потолка выстроились полки с книгами всевозможных цветов и размеров. Я провел здесь множество часов, погрузившись в тишину уединения, пока перелистывал тома вымыслов и фактов. Я впитывал все, что попадалось, будь то наука или искусство, роман или энциклопедия всякой чепухи, эссе или анекдоты. Иногда отец задерживался на работе, и я залезал на стол и доставал до верхних полок, где он держал детективы. Должно быть, он поставил их туда из предосторожности – эти книги описывали мир взрослых. Но меня тайны взрослой жизни увлекали гораздо меньше, чем дружба с преступником и помощь детективам в расследованиях.
Теперь мне кажется, что свою юность я посвятил сотворению и обустройству внутреннего мира тайн и загадок. Я постигал скрытое знание и погружался в меланхолические раздумья вместе с Шерлоком Холмсом, обменивался прожженными остротами с Сэмом Спейдом и Филипом Марло, шатался по Бродвею с забавными громилами Дэймона Раньона, пил чай из китайского фарфора вместе с Мисс Марпл… Правда, я так и не поладил с Эркюлем Пуаро. Даже ребенком я считал, что он чересчур самодоволен.
Теперь, спустя много лет после смерти, я вижу, что никогда не был так счастлив, как в те часы, когда сидел наедине со стопкой непрочитанных книг, прислушивался к неспешному тиканью старых часов и дожидался возвращения отца.
Меня разбудило громкое ворчание и грохот дверной ручки. Словно в коридор запустили разъяренную гориллу, которая отчаянно искала выход. Я сел на край кровати и стал приводить мысли в порядок. В комнате было темно и прохладно. В окне светили звезды, со двора долетал собачий лай. Только я собрался ответить, как ручка замерла, а вместо рассерженного хрюканья послышались удаляющиеся шаги.
Когда я окончательно вспомнил, где нахожусь, шаги вернулись – на этот раз под аккомпанемент раздраженного нытья. Затем в замок вставили ключ, ручка повернулась, и в дверном проеме показался силуэт нарушителя покоя.
Я услышал вздох.

Маленький помощник Войны

Силуэт чисто символически постучал.
– Кто это? – спросил я, щурясь от света из коридора.
– Шкода.
– Заходи.
Он вошел, зажег свет, запер дверь и произнес:
– Ты, смотрю, уже устроился.
В руках он держал поднос с тарелкой салата, студенистым коричневым десертом и стаканом воды. Он заметил мой изучающий взгляд:
– Салат из козьего сыра, грецких орехов, оливок и маринованных помидоров. Очень полезный – не хочу стать похожим на Войну.
Он ткнул пальцем в десерт.
– А это низкокалорийная сливочная карамель. Последний кусок рисового пудинга уволок Чумка. Будешь?
Я покачал головой. Он поставил поднос на стол, развернул стул, уселся и отпил из стакана большой глоток.
– А ты не слишком разговорчив.
– Отвык.
Он пробурчал в знак согласия:
– Из гроба вообще тяжело вылезать.
Шкода ел шумно и стремительно, загребая еду в рот так, словно голодал с самого завтрака. Когда исчез последний кусок дряблого десерта, парнишка развалился на стуле, круговыми движениями помассировал живот и громко рыгнул.
– Ну и… – начал он. Я ждал продолжения. Вместо этого он поднялся, подошел к креслу с откидной спинкой, развернулся и уселся. Отклонил спинку назад и принялся выковыривать остатки еды из передних зубов.
– Что?
– И… как тебе сегодня работалось?
Я снова стоял на крыше колокольни и смотрел вниз на труп женщины. Я представил, как Смерть ее сталкивает, как она падает. В какой‑то краткий блистающий миг она изящна, словно пикирующая хищная птица, затем – глухой удар о тротуар. При мысли об этом мне стало дурно.
– Нормально.
– Угу. – Он поворочал языком за губами. – Ты же на типовом контракте, верно?
Я кивнул.
– Ну и… пан или пропал?
– Если я не подойду, – произнес я осторожно, – то выберу один из способов смерти, которые увижу на этой неделе.
Нет, мне совсем не хотелось в воскресенье вечером прыгать с крыши высокого здания. В обществе трупов суицид числился почти в самом конце списка уважаемых смертей, и естественно, я бы его не стал выбирать. Также я не мог понять, что он означал. Для женщины эта смерть являлась окончательным решением, выстраданным за годы отчаяния, и актом мести живым. Для толпы зевак – шоком, развлечением или событием, которое они будут помнить до конца дней своих. Для моего нанимателя – рутинной обязанностью.
– А как ты умер изначально?
– Не помню.
Он рассмеялся.
– А я о своей смерти помню вообще все. Я гонял мяч с ребятами тут у складов на железной дороге, мяч закатился под платформу, и я пошел его доставать. Ну и начал прикалываться, будто меня придавило колесом платформы. Все ржали. Во, блин, дает, и все такое. В общем, короче: платформа тронулась, откатилась назад и вдавилась мне прямо в грудь. Хрусть… Самое смешное, что такое же когда‑то случилось с моей кошкой.
Шкода закончил ковыряться в зубах и полез на верхний ярус кровати. Я снял туфли, пиджак и прилег на свой нижний. Какое‑то время мы лежали молча, потом он свесился через край и спросил:
– Тебе сказали, зачем ты здесь?
– Нет.
– И о Гадесе не сказали?
Я покачал головой.
– Никто ничего не сказал о помощнике?
– Да вроде нет.
– Что характерно.
Он с раздражением уставился в стену, после чего вновь задвинулся на верхнюю полку. Из комнаты напротив доносились слабые звуки «Реквиема» Моцарта. Я был измучен, сбит с толку, ощущал себя в новой обстановке прескверно. Мне бы повернуться на другой бок и крепко заснуть, но из головы не выходил один вопрос.
– Кто такой Гадес? – спросил я.

Вторник
Смерть от шоколада

Завтрак обреченных

Проснулся я счастливым.
Это было необычно. Счастье – в гробу вещь ненужная, так же как и отчаяние. Эмоции не беспокоят мертвых в принципе, поскольку те не могут чего‑либо испытывать. Спросите любого трупа, что он чувствует, и в ответ наверняка услышите:
– О чем это вы?
Разумеется, если он еще способен говорить.

В нашем общем со Шкодой гардеробе оказался запас одежды на все шесть дней: коллекция разноцветных футболок, набор нижнего белья в цветочек и полдюжины носков. Моему настроению соответствовали желтые носки, украшенные танцующими крабами, трусы с желтыми розами и желтая тенниска с девизом «ВСЯ ВЛАСТЬ ЗОМБИ!». Новых костюмов и туфель мне не предлагалось.
Одевшись, я вспомнил, о чем меня накануне инструктировал Смерть, и собрался в офис. Дверь мне уже отперли. Шкоды, который отложил разговор о Гадесе на более удобное время, нигде не было видно.

– Как настроение?
В офисе находился только Смерть, который сидел за своим столом у двери. Он вскрывал конверты ножом, который, наверное, обычно используют в ритуальных жертвоприношениях. Компакт‑плейер, лежавший по левую сторону от колонны бумаг, изрыгал громкое гитарное соло из альбома «Грейтфул Дэд» «Мертвяки Живьем».
– Замечательное! – воскликнул я.
– Радуйся, пока можешь, – мрачно изрек Смерть. Он перевернул кипу своих писем и протянул мне голубой листок: – Взгляни‑ка сюда.
Там были четыре цифры – 7587 – и подпись.
– Что это?
– Шахматы по переписке. Моя соперница переставила своего ферзя с g5 на h7. Пытается повторить известную партию Девятой заочной шахматной олимпиады. Пенроуз – Вукцевич, 1982 – 85. Не исключено, с помощью компьютера.
Он забрал листок и положил в папку, набитую аналогичным содержимым. Пользуясь возможностью, я решил задать уже приходивший в голову вопрос:
– Почему вы играете в шахматы с живыми?
– Это моя страсть, – сказал он, безумно вскинув руки. – Мне трудно устоять перед вызовом… Как в танце – страсть и бессилие. – Он коротко улыбнулся мысли об этих двух слабостях, затем снова принял серьезный вид. – И, конечно же, традиция. Если мои партнеры выигрывают, то в награду продолжают жить. Если же нет – а так случается постоянно, – они умирают… Сейчас я веду около двухсот партий. Эта вот – с женщиной лет тридцати. Она недавно перенесла сердечный приступ. Шансы выжить – пятьдесят на пятьдесят. И ей это известно. Поэтому я бросил вызов, и она его приняла. Хотя, – добавил он скорбно, – так или иначе она выздоровеет.
Я сочувствующе улыбнулся.
– А ты играешь в шахматы? – поинтересовался он.
– Было дело, – ответил я кратко, хотя, конечно, мог бы сказать, что играл очень даже неплохо. Но что‑то помешало в этом сознаться. Должно быть, трупный инстинкт самосохранения заставил меня приуменьшить свои способности. – Правила игры я знаю, но не слишком в нее углублялся… Как почти всегда в жизни, я, в основном, наблюдал.
Типичный живец.
Термин «живец» используется мертвыми и ожившими мертвецами применительно к живым. К живцам, преимущественно, относятся теплокровные, подвижные, эмоциональные и любопытные особи. У них окрашенная мягкая кожа. Они потребляют и извергают.
«Мертвые» – или пассивное скопище трупов, ожидающих Армагеддона, – совершенно иной вид. Именно к нему недавно относился и я. Это холоднокровные, ленивые, социально неприспособленные и безразличные ко всему, кроме своей безопасности, особи. Их кожа, даже будучи неповрежденной, всегда бледна и похожа на воск. Их потребляют и извергают другие существа.
«He‑мертвые» – или зомби – находятся между вышеописанными видами. Кровь у нас холодная, течет медленно; прямо стоять мы умеем, но предпочитаем лежать; нам хочется жить и ощущать, но мы не можем понять, как это; нам интересно задавать вопросы, но мы едва ли умеем подобрать нужные слова в нужный момент. Наша кожа пепельно‑серая, грубая, но это легко скрыть. Зомби потребляют и извергают, но рацион их обычно сводится к живой плоти.
Что плохо влияет на пищеварение.

* * *

Мы со Смертью направились в столовую – последняя дверь справа по коридору. Там за овальным столом уже расположились Мор с Гладом, они читали утренние газеты. Глад был облачен в черную шелковую пижаму с традиционной эмблемой весов на нагрудном кармане, а Мор завернулся в белый стеганый халат. Когда мы вошли, они опустили газеты и обменялись короткими улыбками.
– Садись пока на место Войны, – предложил Смерть, указывая на стул между собой и Мором. – До завтра его не будет.
Мест было пять, из них три свободных. Я молча сел и посмотрел через стол на Глада. Его голова пряталась за «Гардиан». Мое внимание привлек маленький заголовок: «Участившиеся случаи осквернения могил говорят об упадке морали». Судя по всему, Мор обнаружил подобную новость. Он читал «Сан», обратив к нам страницу со статьей на всю полосу: «"У меня сперли труп!" – негодует викарий, скрытый приверженец нетрадиционного секса». Смерть либо не заметил, либо его не волновало, что он попал в газету. Он хлопнул в ладоши и пожелал всем доброго утра. Ответа не последовало, и его энтузиазм угас так же быстро, как и возник.
Стол уже накрыли. Мне досталась порция овсяной каши, стакан апельсинового сока и банан. Трапеза Мора состояла из набора сыров с плесенью и подгнивших яблок. Смерти подали железную клетку с тремя живыми мышами. Тарелка Глада была пуста.
– Вы не голодны? – спросил я.
– Постоянно, – ответил он.
Общий вид стола привел меня в замешательство. На черных салфетках нарисованы пляшущие белые скелеты. Фаянсовая посуда разукрашена миниатюрными гробами. Ручки столовых приборов вырезаны из костей.
Тут раздался писк. Я поднял глаза и увидел, как Смерть вскрывает дверцу клетки. Выхватив мышь из застенка, он быстро переломил ей хребет и отправил целиком в рот, смачно причмокивая. Продолжительно и энергично пожевав, он вынул изо рта маленький белый черепок, а остальное проглотил. Оставшиеся мыши панически заметались по клетке. Я отставил тарелку.
– Не хочешь отведать? – окликнул меня Мор. Обернувшись, я увидел, что мне предлагается кусок сыра бри, пролежавшего в теплом и влажном помещении месяца три, не меньше.
Смерть не дал мне ответить:
– Оставь его в покое.
– Пусть он попробует – настаивал Мор.
– Он здесь не для проб.
– Тоже мне, покровитель.
– А ты зануда.
– Перестаньте ссориться, – вмешался Глад. – Вы портите мне аппетит.
Белые стены столовой были голыми, если не считать четырех картин и четырех девизов в рамочках под ними. Девизы гласили: «ХИНИКС ПШЕНИЦЫ ЗА ДИНАРИЙ», «И ВЫШЕЛ ОН ПОБЕДОНОСНЫЙ, И ЧТОБЫ ПОБЕДИТЬ», «ДАНО ЕМУ ВЗЯТЬ МИР С ЗЕМЛИ»  и (более приземленно) «В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ». Прообразами первых трех картин были, вероятно, Глад, Мор и Смерть – они щеголяли в причудливых вычурных одеждах, носили грозное оружие и сидели на разномастных лошадях. На портрете Смерти был изображен также приземистый толстяк верхом на брыкающемся осле – я на миг задумался, кто бы это мог быть, однако вслух спрашивать не стал. С четвертой картины взирал краснолицый великан на фоне кипящей битвы. Я решил, что это, должно быть, Война.
– А ты не голоден? – Глад вернул мне мой вопрос. Все уже закончили, я же едва прикоснулся к завтраку.
– Да, – сказал я.
Он уставился на меня, ожидая продолжения. Я уставился на него в ответ, не говоря ни слова.
Из кухни, примыкающей к столовой, показался Шкода в сатиновом фартуке и розовых перчатках с цветочным мотивом. Он собрал со стола тарелки, миску, клетку (где теперь лежал одинокий мышиный черепок) и удалился. Посуда коротко звякнула, и Шкода появился снова.
– Ты положил ее в посудомоечную машину? – спросил Смерть.
Шкода поплелся на кухню с видом крайнего неудовольствия. Мы услышали звон посуды, грохот задвигающихся ящиков, и Шкода вернулся.
– А ты включил ее? – спросил на сей раз Глад.
Шкода повторил предыдущий маневр, на этот раз еще менее любезно, и вновь вернулся под мерное гудение автомата. Сорвал с себя перчатки и бросил их на стол. После чего уселся на оставшийся свободный стул и принялся нарочито, с нескрываемым раздражением щелкать языком.
– Что‑то не так? – спросил Мор.

Лаборатория

После завтрака я в сопровождении Смерти и Мора поднялся на второй этаж. Всю дорогу они препирались и замолкли только у последней двери справа по коридору. Дверь была стальная, с заклепками, а на уровне глаз висела большая пластиковая табличка: «ОСТОРОЖНО! ИНФЕКЦИЯ! ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ ПРОПУСКУ».
– Не обращай внимания, – успокоил меня Мор. – Это шутка.
Мне юмор оценить не удалось, и я ощутил себя рыбой, выброшенной на берег.
– Так. У кого ключи?
– Не смотри на меня, – сказал Смерть. – Я думал, они у тебя.
– Будь они у меня, я бы не спрашивал, – ответил Мор.
– Будь они у тебя – не спрашивал бы.
– У меня ключей нет, потому я и спрашиваю.
– А я отвечаю, что у меня их тоже нет.
– Тогда у кого они?
– Не знаю, – устало произнес Смерть. – У Шкоды должны быть запасные. Если только он не уронил их в канализацию.
Он развернулся, и я осознал, что меня собираются оставить наедине с Мором.
– Давайте, я пойду с вами, – предложил я.
– Нет. Жди тут. Уверен, что Чумка будет рад обсудить с тобой сегодняшний план.
И он сбежал вниз по лестнице. Когда я повернулся, Мор уже распахнул халат.
– Подрос, – похвастался он.
Он мог бы этого и не говорить. Я собственными глазами видел, что огромный синюшный цветок увеличился вдвое. Его темная сердцевина покрывала теперь почти все туловище – от шеи до пупка, от левого соска к правому. Желтоватый ободок нырнул под резинку его белых пижамных брюк, изогнулся на спину и подмышки, отсвечивал на подбородке заревом лютиковой лужайки.
– Больно? – спросил я.
Мор усмехнулся. Его тонкие губы обрамляли болячки герпеса.
– А что не больно?
Он расправил халат, спрятав пупырчатую сыпь, созревшие фурункулы и прорвавшиеся гнойники.
– Знаешь, тебе очень повезло, – заметил Мор. – Мы можем выпускать принципиально новую болезнь не чаще одного раза в десятки лет. Последнее слово за Шефом, но это редкое событие.
– А…
– На этот раз случай особо интересный. Попадая с едой в организм клиента – ты, кстати, в этом будешь участвовать, – она мутирует в вирусную инфекцию, которая распространяется через физический контакт. Однако, – его пальцы сжались в кулаки, а взгляд переместился на мой правый висок, – самое удивительное происходит на предконтактной стадии. Вирус действует так, что сам подталкивает носителя к сближению с потенциальными жертвами и продолжает испускать призывные сигналы до тех пор, пока физический контакт не состоится.
– Понятно.
– Разумеется, он устойчив к мягким антисептикам, находящимся в слюне и слезах, желудочные кислоты на него тоже не действуют. Хитрость в том, что он внедряется таким образом, что никому из нас заражаться не приходится. – Он радостно засмеялся, обнажая воспаленные десны. – Как только вирус проникнет через наружный защитный покров, его следующей целью станут мембраны, окружающие внутренние органы, прежде всего – сердце и желудок. А уж потом… – Он провел ладонью по шее и скорчил гримасу.
– Ясно.
– Конец наступает через считаные дни, или же клиент долгие годы страдает от приступов сильнейшей боли… Но самое поразительное в этой болезни – ее бесконечно разнообразные проявления. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Потрясающее достижение, даже я это признаю.
– Что‑то Смерть задерживается, – сказал я.
Еще какое‑то время я поизучал узоры на ковре и, к своему облегчению, услышал, что Мор отправляется переодеваться, обещая вернуться очень «скоренько». Я был рад увидеть его спину. Ждал я с четверть часа, разминал единственный большой палец и пытался вспомнить что‑нибудь о своем прошлом.

* * *

Родился я в городке, расположенном в нескольких милях к югу отсюда. Не помню, как он называется. Географические названия не имеют значения для трупов, мы хороним их глубоко в памяти, лишь только в жилах перестает течь кровь. Но я отчетливо помню больницу, в которой родился, старую церковь в центре города, разрушенный монастырь возле парка. Я даже помню, как в жаркий летний день мы катались по реке на лодке – вижу искрящуюся рябь воды, слышу всплески весел, ловлю запах скошенной на ближнем лугу травы. И я вижу отца – он широко улыбается, уверенно налегая на весла.
Отец работал следователем в полиции, но почти об этом не рассказывал. Спокойный добрый человек, любивший собирать и разбирать часы. Помню, как дожидался отца с работы, сидя в его кабинете, трогал синюю бархатную ткань, в которой хранились инструменты и запасные детали, водил пальцем по зубцам крошечных шестеренок и сжимал пружинки.
Я старался проводить с ним как можно больше времени, если, конечно, не читал или не сидел с мамой у телевизора. Мне нравилось наблюдать, как он берет серебряным пинцетом хрупкие колесики и зубчики и осторожно ставит их на свои места. Я любил слушать его объяснения: что к чему присоединяется, как детали складываются в законченный механизм. Когда он замечал, что я к чему‑то прикасаюсь, то – очень редко – сердился и выставлял меня из кабинета. Но гнев его скоро проходил, и я снова стоял возле стола и задавал простые вопросы.
– А что это?
Миниатюрный диск, похожий на крохотное лезвие циркулярной пилы.
– Пружинная катушка.
Таинственная терминология его ответов нас особенно сближала: спусковое колесо, нижняя зубчатая передача, спиральная коронка.
Я указал на маленький черный цилиндр с узким металлическим наконечником.
– А для чего это?
– Это масленка, – объяснил он, высунув кончик языка, как делал всегда, сосредоточиваясь. – Она смазывает.
– А зачем?
Он взглянул на меня поверх очков и вздохнул притворно‑рассерженно.
– А затем, что, если ты не прекратишь спрашивать, я привяжу тебя к верстаку и посмотрю, что у тебя внутри.
Он любил рассказывать анекдоты, короткие, простые и сюрреалистические. Вот, к примеру, один, который в детстве очень меня смешил.
Вопрос: Почему обезьяна упала с дерева?
Ответ: Потому что умерла.
Незабываемые дни.

Самые ранние воспоминания связаны с мамой. С 1969 года – как давно это было! Мне тогда исполнилось два года.
Я дремлю у нее на коленях и смотрю на экран телевизора, где мелькают черно‑белые образы: нечеткое изображение космического корабля, похожего на громадное насекомое, и двух призраков, медленно бредущих по вулканической пыли. Кажется, призраки переговариваются, но при этом губы не шевелятся, а голоса потрескивают и шипят, как на старых пластинках. Речь прерывается короткими пронзительными сигналами.
– С ума сойти, – говорит мама. – Они ходят по Луне!
Нежно и рассеянно она поглаживает мой большой палец.
– Они ходят по самой Луне. – Мама целует меня в макушку и остается так сидеть, прижавшись к ней губами.
Меня не интересуют эти картинки и звуки. Мне безразличны чудеса науки или дух, что перенес троих людей сквозь черную бездну космоса на сотни тысяч миль. Их усилия и достижения оставляют меня равнодушным. Я просто радуюсь тому, что уже так поздно, а я еще не в кровати, впитываю мамино удивление, чувствую ее губы на макушке и лежу в полусне у нее на руках.
Я никогда больше не испытывал такого покоя – пока не очутился в гробу.
Что еще рассказать? Свое ничем не примечательное детство я провел за сбором трофеев, которые после смерти кажутся совершенно бесполезными. Я научился плавать, лазать и играть. Держал преуспевающую муравьиную ферму и дюжину домашних питомцев. Умел завязывать галстук и разжигать костер с помощью двух сухих палочек. Научился кататься на велосипеде. И хоть я не был выдающимся студентом, я получил образование, профессию и всевозможные сертификаты.
Как и многие, я верил в Бога. Бога милосердного, справедливого, который правит миром. Который в 1967 году без лишних раздумий вытолкнул меня из чрева матери и проводил к смерти двадцать восемь лет спустя. И это называется жизнь!

* * *

Первым вернулся Мор, переодетый в белый пиджак, белую рубашку с белым галстуком, белые фланелевые брюки и белые пижонские туфли. Он стал похож на Хопкирка из «Рэнделла и Хопкирка (покойного)»  или на Элвиса, пока тот не растолстел.
– Смерти, значит, так и нет? – задал он риторический вопрос.
Я покачал головой, и тут с лестницы донеслись шаги.
– А я думал, тебя засосало в геенну огненную, – продолжил Мор. – Но не всегда мечты сбываются.
Смерть пропустил высказывание мимо ушей.
– Я не мог найти Шкоду. Оказалось, бродит по улице и страдает.
– А что именно делает?
– Ничего. Просто страдает. Когда я его схватил, он не мог вспомнить, где ключи. Огрызаться начал.
– Хм…
– Я другого и не ждал. Все еще злится насчет повышения.
– Но ты взял, что надо?
Смерть громыхнул перед нами связкой из пяти ключей.

* * *

Отдел болезней размещался в угловой комнате, изогнутой буквой «Г». Три маленьких окна – одно слева и два напротив нас – пропускали достаточно света, чтобы осмотреться, но слишком мало, чтобы работать. На полу лежал линолеум цвета виски, а стены оказались кроваво‑красными. Мой вновь пробуждающийся вкус подсказывал, что эти цвета не сочетаются.
– Добро пожаловать в лабораторию, – объявил Мор.
– Свет включи, – предложил Смерть.
В потолке вспыхнула дюжина маленьких встроенных лампочек. При неожиданно ярком свете комната стала еще неуютнее, но зато прояснилось ее предназначение. Она выглядела и пахла, как школьный кабинет химии: деревянные рабочие столы с вмонтированными шкафами и эмалированными раковинами, нагромождение научных приборов, несколько бунзеновских горелок, повсюду газовые краны, резиновые шланги, которых хватило бы на дюжину игрушечных змей, и все пропитано запахом серы. У дальней стены стояли три большие морозильные камеры.
– Записка у тебя? – поинтересовался Смерть.
Мор похлопал по карману пиджака и вытащил смятый тонкий лист бумаги. Аккуратно его распрямил и стал молча читать.
– Что там?
– Так, сейчас… Нам нужна серия «08/99»… Передается через еду. Обращаться осторожно. Убедиться в подлинности целевых объектов. Все как обычно.
– Хорошо. Когда заражаем?
– В запасе еще три часа. Надо бы управиться… – он посмотрел на свои золотые часы ‑…к часу дня. Так что можно еще сходить куда‑нибудь пообедать.
– Замечательно. А где оно?
– Где‑то там, – Мор ткнул пальцем в сторону дальней стены.
Я взял на себя крайний правый морозильник, Мор – крайний левый, Смерть – средний. Дверца камеры оказалась тяжелой, и я приложил много усилий, чтобы открыть ее. Она поддавалась медленно, со скрежетом и тряской. Изнутри вырвалось густое облако холодного пара.
– А что мы ищем?
– Большой пластиковый пакет, – ответил Мор. – Коричневый, с наклейкой. На ней номер серии. Главное – не распечатывай. Морозильная камера была битком набита заиндевевшей всячиной. Коробки, канистры, мешки, пластиковые пакеты. Я соскреб лед с крышки небольшого деревянного ящика и прочел: «Штамм оспы». Внутри находились три маленьких металлических цилиндра, обмотанных резинкой и помеченных «Оспа 28», «Оспа 29» и «Оспа 31».
– А где «Оспа 30»?
– Пропала, – ответил Мор. – Одна из неудачных шуток Шкоды. Неизвестно, где это теперь. – Он прервал поиски и посмотрел на Смерть: – И это не единственное, чему он приделал ноги… Лично я вообще не стал бы давать ему ключи.
Справа от ящика находилась большая картонная коробка, доверху заполненная пластиковыми пакетами. В них хранились болезни, о которых я в жизни не слыхал, даты их выхода в свет были расписаны далеко на будущее. Слева лежала дюжина миниатюрных ампул в вакуумной упаковке на картонной подложке. Никаких наклеек или надписей, указывающих на их применение, – однако одной ампулы не хватало. Я хотел поискать снизу, но тут Смерть победно провозгласил:
– Вот оно!
– Дай‑ка сюда. – Мор выхватил пакет и внимательно его изучил. – Ты уверен? У нас нет права на ошибку.
– Посмотри, номер тот самый. Здесь же ясно написано. Это оно… Если что, отвечать буду я.
– Ну ладно. – Мор передал пакет мне: – Береги эту болезнь, как себя самого.
Жизнью своей я не дорожил, умер неизвестно как, и даже имени своего не помнил, так что предупреждение прозвучало несколько странно.

* * *

Серия «08/99» по цвету, форме и содержанию оказалась очень знакомой. В пакете лежал набор шоколадок, которые мы с родителями частенько брали в кино, когда я был маленьким. Больше всего я любил оранжевые кругляшки, отчасти потому, что их легко спутать с кофейными. А кофейные я ненавидел всей душой.
Название пакета говорило само за себя: «Пир».

Каталог страстей

В восемнадцать лет я окончил школу, сбрил свою жалкую редкую бороденку, которую растил около пяти лет, и по стопам отца пошел в полицейские. Просто не знал, чем еще заняться. Мой рост был ровно шесть футов, меня смутно привлекала идея справедливости, и мне нравилась полицейская форма. Так что я записался туда, подыскал себе квартиру и ушел из дома… Тогда же я впервые влюбился. У меня все было четко спланировано: я хотел жениться на подруге детства, мы снимали бы квартиру, родили бы одного ребенка, жили бы душа в душу, а в свободное время я бы чинил часы и читал книги. Как я был наивен.
В отличие от моей мамы. Я навсегда запомнил ее прощальные слова, когда стоял у порога с чемоданом в одной руке и магнитолой в другой.
– Дома тебе всегда рады, – сказала она.
С выбором карьеры я ошибся. Три года подряд я только и делал, что варил кофе, терпел насмешки студентов и туристов и зарабатывал синяки на дежурствах в ночных клубах. Но более всего я ненавидел атмосферу повиновения и подчинения – удушающую и унизительную. Так что никто не удивился, когда в третью годовщину службы я вручил начальству каску вместе с рапортом об отставке.
Служба в полиции породила во мне чувство собственной неполноценности, тупости и ранимости. Мне казалось, что я обманул и свои ожидания, и ожидания родителей. Мне казалось, что с той поры меня будут подстерегать неудачи во всем.
В год отставки кончилась и моя первая любовь. Жизнь бьет каждого, но для наивных приберегает особо изощренные пытки. Я просто не мог вынести того, что моя девушка ушла. И не вынес: оставил квартиру, все продал, потерял связь с родителями. И вскоре мой разум расплавился.
Зомби я стал задолго до смерти. Полгода пьянствовал и влачил жалкое существование, никем не видим, никем не узнаваем. Я погрузился в состояние добровольной амнезии – не помнил, кто я, откуда, к чему стремился. Я забыл, как это – чувствовать и разговаривать. Память представляла собой обрывки чужих слов, непонятно где и когда подобранных. «Подними зад и найди работу… Бесчувственный какой‑то… Приживала… Не унывай – может, все обойдется… Вам помочь?» До сих пор не знаю, как выкарабкался из этого кошмара. Должно быть, кто‑то помог – из зыбучих песков не выбраться без ветки или чьей‑то твердой руки.
После пережитого я необратимо изменился – сжался в маленький клубок отчаяния. Больше от меня ничего не осталось, и я оберегал этот клубок из последних сил. И вместе с тем он заставлял меня переживать стыд и полнейшую никчемность, так что домой я вернуться не мог.
Следующие пять лет я работал там, где можно оставаться незамеченным. Какое‑то время обслуживал уборные, вычищал нескончаемые следы дерьма и мочи, довольный тем, что внешняя деятельность адекватно отражает внутреннее состояние. Работал ночным дворником – все так же отрезанный от жизни, все так же пытаясь отмыть, отдраить нескончаемую грязь. Два года был уборщиком в конторе – подбирал ненужные обрывки чужих жизней, переваривал их, выбрасывал… И мой клубок отчаяния постепенно, мучительно стал распутываться. Я сделал первый робкий шаг из темноты навстречу свету. Впервые за много лет я принял жизнеутверждающее решение и стал официантом в ресторане, куда обычно ходили мои родители. Я надеялся на чудо, ожидая, что они найдут меня и примут ту иссохшую оболочку, которая от меня осталась.
И в тот месяц, когда мне исполнялось двадцать шесть, под конец долгого нудного вечера я услышал голос матери. Она окликнула меня по имени. Обведя взглядом зал, я увидел, как она настороженно приближается ко мне. Я оцепенел. Вся та скорбь, что я запер внутри себя, растеклась по венам, и по телу пробежала судорога. Я стоял как вкопанный и не знал, бежать или остаться – но застывшие обрывки прошлого смерчем обрушились на меня, и я упал. Лежал на полу ресторана и плакал впервые за много лет. А мама присела рядом, взяла меня за руку и стала нежно потирать мой большой палец.
Набравшись смелости, я поднял взгляд и увидел в ее глазах столько гнева и сострадания, что онемел и замер, дожидаясь, когда она первая нарушит затянувшееся молчание. Рядом стоял заметно постаревший отец, его лицо казалось тяжелой безучастной маской.
– Я думала, тебя уже нет в живых, – наконец промолвила она.
У папы лицо смягчилось.
– Я просто… уходил, – ответил я.
Вопреки опасениям, родители не стали меня упрекать или осуждать. Просто отвели домой и предложили небольшую сумму денег, чтобы я мог заняться чем‑нибудь по душе. Я чувствовал себя обязанным отплатить за великодушие, поэтому сразу пустил деньги в дело. Через отцовских знакомых снял офис с матовой стеклянной дверью, дал рекламу в «Желтых страницах» и стал ждать звонков. Я уверял себя в том, что все еще разгребаю дерьмо, подметаю улицы и помогаю людям. Я убеждал себя, что принял самое разумное решение и что в любой момент могу спрятаться. Однако на самом деле это решение, как и большинство других, было сиюминутным порывом, и к тому же я не сумел придумать ничего другого.
Я стал частным детективом.

* * *

На свете мало честных людей, и без работы я сидел редко. Мужья нанимали меня шпионить за неверными женами, жены – за неверными мужьями, начальники – за жуликоватыми служащими, администраторы – за конкурентами, шпионящими за ними. Адвокаты нанимали шпионить за всеми подряд. Идеальная работа для одиночки.
В некоторых делах были замешаны деньги, в большинстве других – секс. Мне это было по душе, я уже упоминал, что любил наблюдать. Что же я видел? Я видел людей, которые трахались в туалетах, вставляли в ванной, спаривались в супермаркетах, сношались на сеновалах, кувыркались на кладбищах, любились в лесу, венерились в искусственных мехах, пыхтели на парковках и корячились на кроватях.
Я ощущал себя персонажем из романа Ежи Косински. Разумеется, я был обычным вуайеристом, но, так сказать, с лицензией. И не спешите осуждать вуайеризм, пока сами не попробуете.
Я снова стал заниматься сексом – как в личной жизни, так и по работе, – причем настолько часто, что свел его к сухому каталогу страстей, звучащему, как мантра. Аналингус, бестиализм, бондам, копрофилия, куннилингус, мастурбация, некрофилия, педофилия, садомазохизм, скатофагия, содомия, уролагния, феллатио, фистинг. Часть этих актов относилась к противозаконным деяниям, другие были запрещены в кино, книгах и на цифровых носителях. И многих моих клиентов можно было уличить в неспособности или нежелании видеть между ними грань.

Итак. В одних случаях был замешан секс, в других – деньги, а иногда, как в моем последнем деле, и то, и другое.
Представьте себе такую картину.
Сентябрь, пятница, погода ветреная. До сих пор вижу, как ветер гонит листья по тротуару. Я у себя в офисе, на втором этаже дома по Хай‑стрит. Сижу, откинувшись на спинку вращающегося стула, читаю любимую «Энциклопедию всякой чепухи» и закидываю на вешалку пластмассовые кольца. За четыре дня мои услуги никому не понадобились, и я все это время последовательно нанизывал кольца на крючки и ставил в этом деле всевозможные рекорды, как вдруг зазвонил телефон. Я так увлекся игрой, что почти решил положиться на автоответчик.
Но все‑таки снял трубку. Звонила женщина, и мы обменялись дежурными любезностями. Голос показался знакомым, но я так глубоко похоронил эти воспоминания, что не мог сказать, ни как ее зовут, ни как она выглядит. Она не волновалась и не жаловалась, однако напрочь отказалась что‑либо обсуждать по телефону. Это было необычно. Мои потенциальные клиенты, как правило, говорят хотя бы: «Я по поводу мужа», или «Кажется, она мне изменяет», или что‑то в этом роде, и ты сразу получаешь какое‑то представление. Но эта женщина лишь описала себя и назначила место и время нашей сегодняшней встречи.
Она выбрала кафе на углу той площади, где построили новую автобусную станцию. Я по привычке опоздал, она же пришла еще позже. Вечер был теплый, и я присел на улице за столик под бело‑зеленым тентом, заказал кофе и принялся ждать. Я попытался вспомнить, откуда знаю ее голос, но эти сведения отказывались выползать из черной дыры памяти. И я просто ждал. Просидел там больше часа, разглядывая площадь. Заказал еще две чашки кофе. Алое зарево заката постепенно сгустилось в багрянец. Стало прохладно. Наконец я решил, что она уже не придет, подхватил папку с документами и собрался уходить.
И в этот момент кто‑то тронул меня за плечо.
– Прости за опоздание… Ты меня помнишь?
Папка выпала из рук. Я обернулся. В ее глазах отражались половинки луны.

Кошмар на улице Уолтон

– Вот за что я люблю болезни, – заявил Мор. – Никогда не знаешь, что происходит, пока не станет поздно. Болезнь подкрадывается к тебе незаметно, хватает и уже не отпускает. Без лишних церемоний. Она говорит: вот она я, и делай что хочешь. Это честный и вместе с тем подлый способ умерщвления.
Мы стояли на тротуаре перед Агентством. Утро было теплое, ясное, на небе – пара легких дымчатых облачков. «Пир» я надежно припрятал во внутренний карман пиджака. Мор накладывал на мое лицо толстые слои косметики и время от времени хмурился. Он никак не мог добиться удовлетворительного результата.
– А конец все равно один, – ответил Смерть.
– Зато подход другой. В нем ощущается стиль, напряжение. Живцы пьют лекарства, лечатся приборами, делают прививки. Но болезнь всегда побеждает, потому что умеет адаптироваться.
Смерть потер подбородок большим и указательным пальцами.
– Ты когда‑нибудь задумывался над смыслом того, что делаешь?
– Нет, конечно. Я слишком занят для этого, – сказал Мор и нанес на мои щеки последний мазок румян.
Из парадного показался Глад с корзинкой, полной еды, и спустился по лестнице. В корзине находились фрукты, сырые цыплята, овощи, пара свиных отбивных и две бутылки воды. Мой желудок свело от голода.
– А для меня что‑нибудь есть?
Глад с ужасом посмотрел в корзину, его водянистые рыбьи глаза вылезли из чешуйчатых лунок.
– Нет, – ответил он быстро. – Нет. Это модифицированная еда. Сильнейшее рвотное. Чем больше ешь, тем больше хочется, чем больше хочется, тем больше рвет. В итоге из тела выходит больше, чем заходит.
Я примолк. Мы неловко посмотрели друг на друга, затем Глад, пошатываясь, двинулся к своему черному «форду‑фиесте». Поставил корзинку на задний бампер и покачал головой.
Смерть поинтересовался, у меня ли пакет, я ответил, что да. Мор повторил вопрос, я повторил ответ, после чего мы втроем забрались в «метро». Я сел на заднее сиденье. Машина сорвалась с места, взвизгнули шины, и раздалась мелкая галечная дробь. Смерть не глядя вылетел на боковую дорогу, с ревом понесся в гору и на 60 милях в час при положенных тридцати обогнал три машины. Мы помчались к городу на 80‑ти, проскочили мимо трех сонных полисменов, затем Смерть резко затормозил и искусно припарковался у кафе, где стоянка была запрещена. От Агентства мы проехали не больше полумили.
Когда он вышел из машины, я спросил, почему он так неосторожно водит.
– Я бессмертен, – ответил Смерть.

* * *

С кафе «Иерихон» у меня связано много воспоминаний. Именно здесь после трех коротких лет закончилась моя первая любовь, и именно здесь происходили ключевые события всех отношений, которые я завязывал после своего срыва.
Они для меня всегда начинались из безопасного положения внутри панциря легкого юмора и светской беседы. Сидя за чашкой кофе, мы болтали о всяких пустяках – о чем угодно, только не о наших чувствах. Без эмоций нам ничто не угрожало. У нас было будущее.
Но эмоции нельзя долго сдерживать, и в наши разговоры просачивались капельки чувств, они превращались в струйки, а затем и в потоки. Так началась вторая стадия отношений – период риска. Мы начинали соревноваться, кто лучше выразит свою любовь и восхищение, использовали при этом все мыслимые и немыслимые слова, идеи, формулы, теории и понятия. Эти чувства были столь сильны, что любая мелочь в поведении партнера превозносилась до уровня смысла жизни – и смерти. Самые невообразимые фантазии становились проверкой нашей любви.
Но вскоре я чувствовал, что вне панциря уязвим. Понимал, что чем полнее раскрою свои чувства, тем больнее будет разрыв. Поэтому я быстро переходил в третью фазу – искал пути к отступлению. Пустяки начинали меня раздражать, фантазии мои становились чересчур требовательными, из речи исчезали добрые слова. Атмосфера наших отношений постепенно становилась затхлой, и я снова прятался в своей оболочке.
Так моя жизнь превратилась в повторяющийся кошмар.

Изнутри кафе оказалось, в основном, таким, каким я его запомнил. В узком пространстве вокруг барной стойки расположилось чуть больше десятка полированных деревянных столиков. Полумрак оттеняли встроенные в потолок маленькие яркие лампочки. На стенах висели картины местных живописцев. За столиком у окна я сидел, наверное, тысячу раз или больше. Два года перед смертью я заходил сюда каждый вечер после работы. Но сейчас меня, конечно, никто не узнал. Живые мертвых почти не замечают, а зомби привлекают внимание не больше, чем их собратья под землей. Мы ничего не делаем, ни к чему не стремимся, ни на что не влияем – поэтому нас благополучно игнорируют.
Смерть заказал кофе у стойки, и я представил, что на ней до сих пор остались отпечатки моих локтей.
– Кто‑нибудь прихватил Жизненное Досье? – спросил он.
– Без него обойдемся, – заверил Мор. – Я его просмотрел на ночь. Подробности – вот тут, – он постучал пальцем по виску.
– Кто у нас сегодня?
– Пара. Он: двадцать лет, среднего роста, темные волосы, в очках. В общем, ботаник‑псевдоинтеллектуал. Она: на год старше, ниже ростом, крашеная блондинка, по неведомой причине ловит каждое его слово. О вкусах данных нет… Болезнь вручается ему, он заражает ее, и они распространяют ее дальше. – Он улыбнулся. – Да, спасибо, я буду эспрессо.
Оба, как по сигналу дистанционного пульта, посмотрели на меня.
– Капуччино, – сказал я.

Я сам выбрал свой любимый столик. Напротив, храня полное молчание, сел Мор. Видимо, он о чем‑то серьезно размышлял, пока Смерть дожидался кофе. На улице толпились люди, море мягких тел, хаотически движущихся, снующих, точно муравьи. Я смотрел на них, и меня охватила ностальгия. Страстно захотелось быть таким же здоровым и румяным, как они. Вспыхнуло воспоминание о новизне и свежести человеческого существования. Я завидовал их жизни, их целостности и даже смертности… Правда, ненадолго. Мои размышления прервал Мор.
– А знаешь, – начал он в своей обычной вкрадчивой манере, – тебе стоит работать в Отделе Болезней. Здесь всегда полно работы. Эпидемии, случайные заболевания, легкие недомогания. И приятно, что рабочую нагрузку можно планировать самому.
Он самодовольно улыбнулся.
– У нас самая высокая производительность. Конечно, некоторые имеют дело с индивидуальными случаями, – он небрежно махнул в сторону Смерти, – но при работе с болезнями карьерный рост гарантирован. Цифры говорят сами за себя.
В окно заглянул толстый бородатый мужчина и улыбнулся какой‑то женщине. Зашел, сел и положил ей на плечо руку. Мор размахивал руками, все больше воодушевляясь:
– В нашем деле главное – это план. При минимальных затратах нужно добиться максимальной отдачи. Вот «черная смерть», к примеру. Вирус Pasturel'la pestis был сконструирован специально под блох, которые переносили его с континента на континент на спинках крыс. Хорошо придумано. Мы запустили его в Китае, сели поудобнее и принялись наблюдать за распространением. До Европы он дошел за год, – он поднял указательный палец, – и выкосил половину Англии. Через три столетия население Лондона не превышало трех четвертей прежней численности. Коэффициент смертности тогда составил 99,99%. Сейчас такое – редкая удача.
Женщина поцеловала бородатого и достала из сумки фотографию. На снимке двое детей купались в бассейне.
– Мы надеемся, что нынешняя серия будет так же эффективна. Болезнь нового типа. – Он резко засмеялся. – Шеф хочет бомбу замедленного действия под грядущее тысячелетие. Такие совпадения убеждают живцов в том, что в жизни есть нечто большее, чем сама жизнь.
Он накрыл мою руку ладонью. Она была мокрой и холодной.
– Но высокотоксичные, смертельные болезни широкого радиуса действия – вот наши передовые рубежи. Мы разрабатываем новые методы стимуляции мутаций и воссоздания благоприятной среды для развития уже имеющихся болезней. Много лет весьма успешной была малярия, однако мы работаем и с оспой, дифтерией, холерой, туберкулезом и другими заболеваниями. Важно разнообразие. Помимо смертельных, мы постоянно экспериментируем и с незаразными, или заразными, но не смертельными. Гингивит, острицы, простуда, невротические расстройства тоже требуют четкого плана и высокой квалификации…
– Зачем вы мне все это рассказываете. – перебил я.
Он убрал ладонь и оглянулся через плечо. Смерть пытался пристроить три чашки в две руки.
– Потому что ты не первый стажер, кому примеряют непомерно большие сапоги Гадеса, и не последний. Я посоветовал бы тебе подумать насчет перевода, пока не поздно.
Он наклонился ко мне и прошептал:
– И держись подальше от Глада.
Я хотел спросить, кто такой Гадес и почему надо держаться подальше от Глада, но к нам подошел Смерть с чашками. Несколько мгновений эти вопросы повертелись внутри моего черепа, но мозг еще не умел создавать связь между желаниями и их реализацией, и не успел я оглянуться, как удобный момент был упущен и беседа перепорхнула на другое.

Незаметно прошел час – примерно так же, как при моей жизни. Я ни на что не отвлекался и съел почти весь сэндвич с сыром эмменталь, кетчупом и майонезом. Мор заказал порцию лежалого чеддера, который оказался «слишком свежим», о чем он периодически упоминал. Смерть в шутку заказал полфунта задавленной на дороге убоины, но потом остановился на сочном стейке, который истекал кровью между двух половинок французского батона. Жуя, он отпускал комментарий по поводу каждого посетителя кафе, точно определяя, кому сколько осталось жить и какой смертью суждено умереть, а также какое подразделение Агентства будет за это ответственно.
– Этот вот, к примеру, – наш клиент на четверг после обеда, – указал он на бородатого мужчину, который выходил из кафе, держа под руку свою подругу. Оба весело смеялись.
Я отодвинул недоеденный сэндвич на край тарелки.
До конца ланча говорил, в основном, Мор. Весь следующий час он разглагольствовал на тему «иллюзия выбора», используя в качестве примера пакет «Пира» (который попросил у меня). Особо он подчеркнул тот факт, что при всем разнообразии формы и содержания все шоколадные конфеты заражены одним и тем же смертельно опасным вирусом. Его параболически метафорический экскурс прервался лишь после окрика Смерти, который заметил наших сегодняшних клиентов. Я проследил за его взглядом и сквозь поток машин и пешеходов мельком увидел двух людей, стоящих в очереди у кинотеатра. Они в точности подходили под описание Мора.

Седьмая печать

Смерть двинул к кассе напролом не потому, что спешил, как обычно, а потому, что заранее забронировал места. Расплатившись за три билета на дневной сеанс, он купил пол‑литровую бутылку колы и большой кулек карамельного попкорна, в который время от времени хищно запускал длинные белые пальцы. Мы втроем стояли у входа и ждали, пока вся толпа с улицы не прошла в фойе.
Я, конечно, вспомнил этот кинотеатр – он назывался «Феникс». Вывеску, правда, обновили, стены перекрасили, стенды с плакатами основательно переделали, но здесь по‑прежнему крутили элитарное кино. Сегодня шел мрачный черно‑белый фильм под названием «Седьмая печать» . Однажды ночью мы с моей девушкой смотрели этот фильм по телику, но вытерпели не больше часа. Я дотянул до эпизода, где какой‑то актер упал с дерева, и уснул. Перспектива повторить этот опыт меня не вдохновила.
– Один из моих любимых фильмов, – объявлял Мор каждому, кто попадал в его поле зрения. – В нем затронуты глубинные основы бытия. – Он погрузил руку в попкорн Смерти, вгрызся в липкую пригоршню хлопьев и продолжил: – И хоть Чума здесь показана не совсем верно, и тема Зверя выписана несколько коряво, в этом фильме имеются самые потрясающие образы, которые я когда‑либо встречал в искусстве живцов. – И он кивнул, полностью соглашаясь с собой.
– Мне больше нравится «Мнимое путешествие Билла и Теда» , – заявил Смерть. – Меня там играет очень забавный актер. Бергман просто скучен.
– А ты просто обыватель.
– Ну а ты просто сноб.
– А моим любимым фильмом, – вмешался я, – любимым при жизни, то есть… был «Мальтийский сокол» .
Оба безучастно взглянули на меня.
– Хотя сейчас, наверное, больше подойдет «Ночь живых мертвецов» .
– Будешь попкорн? – предложил Смерть.

* * *

Наши клиенты уже предъявили билеты, и мы направились следом через двойные стеклянные двери, спустились по узкому проходу и попали в кинозал. Свет уже погас. В полупустом зале прямо за нашей парой оказались свободные места. Смерть с Мором стали спорить, где кому сидеть, и пока шел трейлер, они раз десять успели поменяться местами, однако до самой заставки фильма так и не обнаружили разницы. Но даже споря, они склонялись по очереди ко мне и спрашивали (опять), при мне ли пакет, и я отвечал (опять), что при мне. Наконец прошли зловещие титры, и развернулась начальная сцена, в которой Смерть играет в шахматы со средневековым рыцарем, вернувшимся из Крестового похода.
При виде нагнетающего атмосферу полета сокола я вздохнул и посмотрел вперед на наших клиентов. Они тупо уставились на экран. Сквозь очки парня я видел уменьшенное изображение. Левая рука его покоилась на бедре девушки, которое он время от времени поглаживал. Через пару минут он засунул правую руку в рюкзак и вытащил большой пакет с «Пиром». Я ощутил странный прилив симпатии и сожаления.
Прошло около получаса, за которые я трижды почти засыпал, но всякий раз меня будил взрыв оглушительного хохота Смерти – его очень веселила эта картина. Убедившись, что поспать не получится, я предался грезам.
Снова возник образ той женщины, которая окликнула меня в кафе у автобусной станции, – ее короткие темные волосы, карие глаза и белые половинки луны, отражавшиеся в черных зрачках.

Ее звали Эми. Она была моей первой любовью и единственной женщиной, которая по‑настоящему что‑то для меня значила. Мы прожили вместе почти три года, снимали квартиру в восточном районе города и купались в тихих волнах счастья. Но это длилось недолго. Я стремился к идеалам своих родителей – стабильности, крепкой семье и четко определенному будущему. Эми же была наделена неуемной жаждой жизни, с легкостью шла на любые эксперименты, к которым я оставался равнодушен. Она стремилась перепробовать все, что можно, преодолеть все препятствия на пути и вскоре поняла, что мое жизненное пространство для нее узковато.
И она ушла. После нашего разрыва я на пять лет погрузился в оцепенение, выпустив на поверхность сознания лишь одно горькое воспоминание.
Зима, субботнее утро, мы лежим в кровати. До полного разрыва оставалось две‑три недели. Однако в тот момент установилось затишье. Уже пару дней мы не ссорились, к нам даже вернулись отголоски былой страсти. Эми лежала на мне в ночной сорочке, гладила мое лицо и слегка покусывала за подбородок. Я почувствовал возбуждение, она поняла это и откатилась в сторону.
– Не сейчас, – сказала она с усмешкой, – у меня для тебя сюрприз.
Я попытался ее удержать, но она ловко извернулась и выбежала из спальни на кухню. Несколько минут я лежал, прислушиваясь, но до меня доносились лишь звуки открывающихся и закрывающихся шкафчиков. Мои ощущения невероятно обострились.
Она вернулась, держа в руках большой пластиковый пакет и длинную эластичную повязку. Подошла к нашей двуспальной кровати, скинула сорочку, надела пакет на голову и плотно обвязала вокруг шеи тесьму. Когда она заговорила, пакет приклеился ко рту.
– Трахни меня, – сказала она. – Только сними это прежде, чем я отключусь. Но сперва трахни… Давай.
Я промолчал. Так и лежал в оцепенении. Подождав, она сама сняла пакет с лентой, отбросила их и сказала:
– Боже, какой ты зануда.

* * *

Верно, я был занудой. Это сейчас я могу позволить себе роскошь считать тот эпизод забавным, хоть и печальным, но тогда я просто не понимал, зачем ей нужны игры со смертью. Я не мог выразить это чувство, и мое бездействие оказалось унизительным для нас обоих.
Неудивительно, что она ушла.
Когда она меня бросила, я обратился в ничто и начал все с нуля. Я отбросил все, что придавало мне форму – родителей, боязнь экспериментировать, все свое прошлое. Я создал себя заново по собственному подобию и оброс плотной защитной оболочкой… К тому моменту, когда мать позвала меня через весь зал ресторана, я был уже совершенно другим человеком. И когда я упал на пол и заплакал, то оплакивал я свое мертвое прошлое.
К сексу я тоже стал относиться совсем иначе. По примеру Эми мне захотелось исследовать границы свободной воли. Мне хотелось наказать себя за невинность, причинившую столько страданий, отдаться всевозможным страстям, чтобы впредь ни одна не смогла причинить мне боль. Поначалу мои запросы были достаточно умеренными. Я хотел, чтобы женщина оставалась одетой, или очень медленно раздевалась, или мастурбировала передо мной. Хотел смотреть, как ее имеют другие, или снимать на видео наши занятия сексом, а потом одному смотреть эти записи. Хотел ее связывать, быть привязанным самому и наслаждаться острой смесью опасности и власти. Но постепенно, с каждой новой связью пределы моих желаний расширялись. Я плохо переносил физическую боль, поэтому сразу отверг зажимы для сосков, игры с воском, пирсинг, порку и членовредительство. Но зато пристрастился к латексу и кожаным аксессуарам, сексуальным играм, игрушкам и риску. Вещи, казавшиеся мне прежде верхом разврата, теперь не выходили за границы нормы.
Это был взрослый вариант моей детской любознательности. Ведь как узнать, чего тебе хочется, пока не попробуешь? Но чем больше я пробовал, тем большего хотел – и тем меньше чувствовал себя удовлетворенным.
До тех пор, пока я не оглянулся за тем столиком в кафе, я относился к своей работе без эмоций. При всех соблазнах, несмотря на то, что мне приходилось фотографировать, снимать на видео, записывать на диктофон или фиксировать в блокноте, несмотря на знание мельчайших подробностей интимной жизни, любое чувство я подавлял в зародыше. Но перед этими половинками луны, отраженными в глубокой заводи темных глаз Эми, устоять было невозможно. Они пробудили слишком много воспоминаний. Словно мое лицо осветили гигантским прожектором и в один миг развеяли тьму, что плотно укутывала память.

* * *

– Конечно, помню.
Я кивнул и пожал ее руку. Она села. Мы оба чувствовали неловкость и, обменявшись парой дежурных фраз и неуклюжих комплиментов, замолчали. Она теребила пряжку на сумке из крокодильей кожи и, возможно, повторяла в уме какие‑то заготовленные слова, хотя могла думать и о чем‑то совсем другом. Я не знал, что творилось в ее голове, как не знал этого никогда. Она рассказывала о чем‑то, только если решала, что готова раскрыться. Я ждал, когда она заговорит, и всматривался в ее лицо, пытаясь разгадать, что случилось. Она казалась уставшей и бледной, но в целом была невозмутима и выглядела очень эффектно в своем брючном костюме из мятого льна. Массивное золотое обручальное кольцо отражало мириады броских украшений, которые увешивали ее с головы до ног.
– Я должна от него избавиться, – наконец сказала она. – Больше не могу. Но он меня прикончит, если я попытаюсь уйти. Выследит и убьет. И даже не задумается.
Она открыла сумочку, достала фотографию для паспорта и положила ее на стол вниз лицом, словно смотреть на него ей было невыносимо.
– Он просто скотина. Ненавижу его. – Она с отвращением тряхнула головой. – Он заставляет меня делать такое… 
Я указал на ее обручальное кольцо.
– Мы говорим о…?
Она кивнула.
– Если я отказываюсь, он начинает угрожать. И не только мне, я слышала, как он говорит с другими… Он просто сатанеет.
– Почему ты не обратишься в полицию?
– А как я докажу – горько усмехнулась она. – Он ведь никогда не оставляет следов.
Я так и не понял, что у нее произошло и почему она решила обратиться именно ко мне, но допытываться не стал. Сама скажет, когда захочет.
– Чем я могу помочь? – спросил я.
Впервые с начала разговора она посмотрела мне в глаза.
– Мне нужны улики. Мне известно, чем он занимается. По вечерам, когда он приходит домой, от него так несет… И на одежде следы… – Она содрогнулась. – Но нужны доказательства. Весомые доказательства – и чем больше, тем лучше.
Она по‑прежнему была мне нужна, даже сейчас. Я это понял, как только она вошла в кафе. Я не был зол на нее, несмотря на то, как мы расстались. С тех пор много воды утекло. Я желал вернуть свое прошлое, родителей, хотел снова провести пальцами по бархату на отцовском столе, но больше всего я хотел вернуть ее.
– Я хочу, чтобы ты собрал на него компромат, – продолжила она. – И спрятал в надежном месте.
Когда она рассказывала, во мне воскрес один сентиментальный штамп, настолько несовместимый с моим прошлым, что я потерял голову. Я вспомнил, как однажды мы бродили босиком по мокрому после весеннего дождя лугу, прижимаясь друг к другу, нуждаясь в прикосновениях, желая, чтобы даже атомы наших тел сплавились в одно целое. Позади нас медленно садилось солнце – один из сотен наших закатов под одним из тысяч разных небес.
И любовь снова проникла в меня. Потекла вместе с кровью, пробралась до самых кончиков пальцев, прожгла ступни, застучала в висках, закружилась огненным вихрем в голове. Она сжала каждый мой нерв, пронзила оболочку каждой клетки и поглотила меня без остатка.
И вместо того чтобы отказаться от этого дела, к чему взывал мой инстинкт самосохранения, я потянулся через стол и перевернул фотографию лицом вверх.

* * *

Мор толкнул меня локтем и указал на человека, сидевшего впереди. Я же в своих грезах все еще вглядывался в ту фотографию, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы заметить, как наш клиент открывает пакет с «Пиром» и предлагает его своей подруге.
– Мне что‑то нужно сделать?
Он посмотрел на меня, словно пожалел, что приглашал такого идиота в свое подразделение.
– Пакет подменить. Что же еще?
Я внимательно проследил, как девушка выбрала три плоские плитки темного шоколада, а парень зачерпнул пригоршню без разбору. Я вытащил из кармана пакет с отравленным «Пиром», распечатал его, оторвал этикетку с номером и положил себе на колени. Шоколад не подтаял – зомби хоть и живые, но кровь у них холодная.
Пока я ждал подходящего момента, мой не‑мертвый мозг закипал от вопросов. Мыслимо ли это – лишать жизни совершенно незнакомых людей? Проще ли убивать тех, к кому не испытываешь сочувствия? Имею ли я право вообще рассуждать о таких вещах? Содействие женщине‑самоубийце имело хоть какой‑то смысл, там имелось хоть какое‑то желание с ее стороны. Но сейчас все казалось нелепым – просто случайный выбор.
Смерть опять увидел на экране своего тезку и громко, протяжно захохотал. Тут наш клиент аккуратно положил пакет с «Пиром» на подлокотник и медленно обернулся. На его лице отразилось раздражение профессионального эстета, которому испортили еженедельное культурное пиршество.
– Уважаемый, не могли бы вы…
Подобно большинству «ботаников», он не сумел излить угрозу до конца, но краткий миг его гнева дал мне возможность переменить пакеты. Отбросив все сомнения, я выполнил свой долг.

А потом я сделал глупость. Вероятно, всему виной мое любопытство, или же я хотел почувствовать то, что ощущают живые. Или дело в том, что я почти весь день ничего не ел, и атмосфера кинозала отвлекала мое внимание. Или же я был слишком рад своему первому непосредственному участию в работе. Или меня просто сбила с толку нелепость происходящего. В общем, не важно. Совершенно автоматически я вытащил конфету из набора «Пира», лежавшего у меня на коленях, и быстро проглотил.
Хуже всего, что эта шоколадка была с кофейной начинкой.

Зомби в ля‑ля‑парке

Болезнь распространяется следующим образом. Сначала знакомство, вежливые расспросы, предложение встретиться. Пока никто ничего не опасается. Нас не связывают никакие обязательства, ничто на нас не давит. Мы встречаемся, все проходит без инцидентов. Но под конец, стоя почти на пороге, болезнь спрашивает, а нельзя ли посидеть еще часок‑другой. Вы ей, конечно, отказываете. Но через минуту она снова просит о том же, рассчитывая, что на сей раз вы будете снисходительнее. Вы же, почуяв неладное, снова ей отказываете. Не мешкая ни секунды, она просит в третий раз и застает вас врасплох. Вот так поступают болезни. Они очень коварны.
И вы говорите: «Ладно. Оставайся. Но когда я попрошу, уходи».
Она отвечает: «Да, само собой».
Конечно же, она хитрит. Конечно же, она берет ситуацию в свои руки. И не уйдет до тех пор, пока не изведет вас окончательно.
Вот такие они – болезни.

* * *

– Как ты себя чувствуешь?
Я поднял глаза и увидел над собой долговязого человека с одутловатым лицом, в черной тенниске и светлых твидовых брюках. Его эластичная нижняя челюсть казалась подвижной, словно угорь, а бесцветные губы поблескивали, когда он говорил. В черной бородке застряли крошки попкорна.
– Кто вы? – спросил я.
– Ну как он?
Спутник долговязого оказался пониже ростом, с глазами желтыми и тусклыми, как у дохлой трески. Его шея была в черных пятнах с золотистым отливом по краям – как солнце при затмении. Кожу усеивали крапинки, как у леопарда диковинной породы.
– Кажется, не очень. Что будем делать?
– Посмотрим, что дальше.
– Кто вы?
– Друзья, – ответил Долговязый.
– Знаете, мне пора уходить, – сказал я. – У меня дела.
Вся выстроившаяся у кассы очередь уставилась на меня, словно я был чем‑то вроде дополнительной программы. Я стал рассматривать пару, стоявшую ближе всех, – мужчину средних лет со снежно‑белыми волосами и женщину помоложе, с волосами того же цвета. Ее лицо показалось знакомым, она смотрела на меня так, словно боялась или, наоборот, молила о помощи. Приглядевшись, я увидел, что лицо у нее не такое уж и чистое. Правую щеку уродовал черный синяк, резко выделявшийся на белой коже, а на нижней губе багровела ссадина. Когда наши взгляды пересеклись, женщина быстро отвела глаза.
– Да, мы уйдем все вместе, – согласился Леопард.
Я хотел коснуться его, но он отшатнулся, словно опасался за свою драгоценную леопардовую шкуру. Я усомнился, а друг ли он мне вообще? Снежно‑белые люди привлекали меня больше и казались гораздо интереснее. Я их поприветствовал. Они будто не слышали, но я решил быть настойчивым. И снова поздоровался, на сей раз громче. Ведь часто бывает, что первая попытка завязать знакомство остается незамеченной. Мужчина со снежно‑белыми волосами устремил на меня долгий взгляд глубоких темных глаз.
– Утихомирь его, – сказал Долговязый. – Он привлекает внимание.
Я огляделся – о ком они говорят, – но так и не понял, к кому относились эти слова.
– Не подскажешь, каким образом – отозвался Леопард.
– Откуда мне знать? Это твоя болезнь.
– Ах, значит, теперь это моя болезнь?
– То есть?
– Будто ты не знаешь, что…
– Простите, – вмешался я, – но мне бы хотелось поговорить с моими настоящими друзьями. – Я улыбнулся снежной паре. – Спасибо. И будьте любезны сбавить тон, чтобы мы смогли представиться друг другу…
– Ты вот что, расслабься, – ответил мне Долговязый.
– Вот‑вот, успокойся, – эхом отозвался Леопард.
Я приподнялся, и мое лицо буквально запылало. Но стоило лечь обратно, как жар тут же сошел.
– Сколько ему осталось?
– Кто знает. Может, час. День. Месяц. У каждого носителя по‑разному.
По всему моему телу шипел и извивался вирус. В животе угнездился клубок змей, а в черепной коробке взрывались фейерверки. К горлу подкатила тошнота, и меня вырвало.
– Нужно дать ему лекарство. Немедленно.
Леопарда озадачило это предложение.
– Какое лекарство?
– То есть как?
– То есть так – какое лекарство? У меня нет с собой лекарства.
Долговязый рассердился.
– Хорошо, тогда где оно?
– В лаборатории.
Я опять протянул к ним руку, они отпрянули, как испуганные рыбы. Я бы еще раз протянул, но тут кто‑то будто натолкал в мои конечности морских ежей.
– Уводим его отсюда.
Леопард кивнул.
– Можно глоток воды, – попросил я.
– Да хоть целый кувшин, – сказал Долговязый, тепло мне улыбнувшись. – Ты иди за мной.
Поднимался я очень медленно, поощряемый возгласами моих помощников, которые держались от меня на безопасном расстоянии. Мои конечности горели так, что тепла этого хватило бы, чтоб расплавить Плутон. Не иначе как маниакальный дятел облюбовал мой позвоночник и теперь отчаянно его долбил. Но обещанная вода звала вперед. Мне вдруг очень захотелось попрощаться со снежными людьми, но они исчезли из поля зрения. Толпа расступалась передо мной (иногда не без помощи локтей Долговязого), и на улицу меня вынесло без происшествий.
Снаружи было настоящее пекло. Мостовая плавилась под ногами, как сталь, дорога текла раскаленной лавой, контуры мерцающих зданий растворялись в горячем мареве. Калейдоскоп цветных пятен меня просто ослепил. Алые рубашки и зеленые блузы, розовые футболки и синие майки, черные летние костюмы и джинсовые куртки, шорты хаки и лимонные штаны, персиковые юбки и фиолетовые платья, коричневые сандалии и оранжевые мокасины, белые шлепанцы и черные туфли‑лодочки. Я щурился и медленно плелся за Леопардом, замыкал шествие Долговязый. Я хотел ко всем прикоснуться, впитать все цвета и оттенки, с каждым поделиться жаром своей опаленной кожи, но мои провожатые зорко за мной следили и отталкивали любого, кто приближался к границам моей вирусной зоны.
Мы перешли дорогу и направились к огромному кремовому жуку‑оленю, укрывшемуся от солнца под навесом. Леопард подошел к его грудному отделу, потянул насекомое за верхнее крыло, и показались кожаные внутренности. Потом он оттопырил крыло и взмахом пятнистой лапы поманил меня к себе.
– Залезай. И, пожалуйста, не прикасайся к нам.
Я сделал, как мне было велено, забрался внутрь панциря и распластался в мягком жучином брюшке. Если бы Леопард или его долговязый друг попросили меня прыгнуть с высокой башни, подвесного моста или еще откуда‑нибудь, я бы сделал это не задумываясь.
Все‑таки они – прекрасные люди.
Наш краткий перелет домой почти ничем не запомнился, за исключением одного разговора.
– Надеюсь, ты ему ничего не говорил. – поинтересовался Леопард.
– О чем? – спросил Долговязый.
– О приписке.
– Инструкции Шефа однозначны.
– Но ты становишься каким‑то мягкотелым.
– Я просто считаю, что он имеет право знать.
– И ошибаешься. Мертвые не имеют прав.
Все остальное время я покачивался в лучистых голубых волнах тихой гавани своего сознания и пытался укрыться от жгучих лучей, падающих с неба.
Жук приземлился рядом с гигантским двухэтажным гнездом с перестроенной мансардой для жучиной королевы и подвалом для трутней. Еще три жука спокойно ожидали снаружи – сверкающий под солнцем черный скарабей, белый термит, застывший неуместным сугробом, и глянцевый ослепительно‑алый жук‑навозник.
– Это что, новый «БМВ» Войны? – спросил Долговязый.
– М‑гм, – промычал Леопард.
– Рановато он вернулся.
– Не жди, что мы его сегодня увидим.
– Они опять со Шкодой?…
– Как обычно.
Леопард вытолкнул перед собой левое крыло жука‑оленя и ступил на расплавленный тротуар. Потом строгим жестом велел мне вылезать. Я протянул ему руку, по‑прежнему влекомый мыслью о воде, однако он грубо отмахнулся, предоставив мне самому выкарабкиваться из брюха насекомого. Его неучтивость усугубилась тем, что он бросил меня на улице с Долговязым, а сам быстро взбежал по лестнице и скрылся в гнезде.
Чувствовал я себя ужасно – будто кусок ада проглотил. Желудок мой подбрасывало, словно блин на сковороде. Я не знал, кто я и где я.
– Воды, – прошептал я.
– Потерпи немного, – сказал Долговязый. – Сейчас найдем тебе лекарство.

* * *

– Что ты ощущаешь? – спросил Смерть.
– Голова… – показал я.
– Болит?
– Кружится. Без остановки.
Я лежал в темном углу лаборатории и пил из стакана холодную водопроводную воду. В одном из деревянных шкафов Мор отыскал сосуд с белыми таблетками.
– Их тестирование еще не закончено, – уведомил он Смерть. – К тому же они разрабатывались для живцов, а не для мертвых. Поэтому могут быть побочные эффекты. Но лучше ему станет.
Моя голова кружилась безостановочно.
Хуже того: я ощущал настойчивое давление внизу живота. Мой вчерашний обед пропутешествовал по пищеварительному тракту и был переварен моим воскрешенным желудком и кишечником. Я понял, что впервые за долгие годы мне надо помочиться. В уборную меня отвел сам Смерть (все еще избегая прикосновений на случай остаточной инфекции) и прикрыл за мной дверь.
Я спустил штаны и сел на стульчак, рассеянно отметив, что унитаз и ванна – цвета авокадо. Мне пришлось сидеть, потому что из ничтожного обрубка моего пениса было невозможно выпустить струю. Наконец я ощутил, как давление в мочевом пузыре ослабло и болезненный поток ринулся вниз по изувеченной уретре. Услышав журчание, я мельком глянул под себя.
Моча была темно‑желтой, густой, с примесью крови.
Обратный путь в спальню напоминал бег по пересеченной местности. Пол второго этажа вспучился, а спуск по лестнице превратился в покорение шестидесятифутовой волны. В самом низу я споткнулся, и пол приподнялся, принимая меня в распростертые объятия.
– Поосторожней, – прозвучал запоздалый совет Смерти.
– Я и так осторожно.
Мы свернули направо в центральную прихожую, снова направо в узкий коридор и еще раз направо – к моей комнате. Смерть отворил дверь, я, пошатываясь, добрел до кровати и упал на нижнюю койку. Он остался стоять в дверях.
– Поесть не хочешь?
– Пока не хочу. – При мысли о еде желудок снова исполнил серию кульбитов.
– Ну ладно. В случае чего, зови.
Дверь закрылась. В замке повернулся ключ.
Снова в безопасности.

Откровение 6:8

Я помнил все, что произошло со мной после того, как я съел отравленный шоколад, но воспоминания были разрозненными, словно принадлежали кому‑то другому. Я стыдился своего поведения и не удивился бы, обнаружив себя на следующее утро в гробу. Я так ослаб, что подобная перспектива отчасти даже привлекала.
Я медленно приподнялся и осмотрел комнату. Телевизор был выключен. Ваза с мертвыми розами и пишущая машинка по‑прежнему стояли на письменном столе. Фигурку хрустального лебедя повернули задом наперед. Чтобы хоть чем‑то себя занять, я встал с кровати, подошел к бюро и выдвинул левый ящик. Там лежала Библия, а под нею – нераспечатанная пачка бумаги формата A4. Я вытащил Библию и принялся поглаживать пачку тремя пальцами левой руки, зачарованный ее снежной белизной. Затем открыл правый ящик и нашел еще две книги. Одна называлась «Преодоление смерти: Руководство для новопреставившихся», другая – «Все кончины от А до Я». Открывать их не хотелось. Голова кружилась, словно заведенный волчок.
Сидеть было плохо. Стоять еще хуже. Я вернулся к кровати и снова лег.

Когда я проснулся, было темно. На коврике у двери лежала записка. Корявым, словно бы детским почерком в ней было выведено: «Скоро вернусь с едой. Смерть». Я понятия не имел, который час. Я стал снимать вконец измятый пиджак, и в левом кармане что‑то зашуршало. Вытряхнув содержимое на кровать, я обнаружил с полдюжины плиток из набора «Пир». При взгляде на них даже те крохи, что оставались в желудке со вторника, подскочили к горлу. Я сгреб конфеты одной рукой и выбросил в мусорную корзину.
Зато у меня оформилась мысль, над которой я бился весь день: такая смерть мне глубоко противна. Пусть некоторые заболевания и могут обеспечить трупу безоговорочное уважение коллег, но в случае провала стажировки (теперь это казалось очень вероятным) я ни за что не хотел вновь пережить кошмар, который испытал во время своей краткой болезни. Позор и унижение…
Нет, это все не то.
По иронии судьбы именно этими словами Эми объявила о нашем разрыве. Она сидела у окна за столиком в кафе «Иерихон» и повторила свои же слова, сказанные часом раньше: «Это все не то. Уже не то».
– У нас уже давно все не то, – согласился я тогда.
Надо же. О чем только ни вспомнишь после смерти.

* * *

Мои мысли прервали три твердых коротких удара в дверь.
– Кто там?
– Смерть.
– Входите.
Он отпер и вошел, но прежде чем подойти к моей кровати, убедился, хорошо ли запер за собой дверь. Он принес блюдо с горой соленых крекеров, которые по какой‑то необъяснимой логике напомнили о сексе, отчего мне стало неловко. Смерть поставил блюдо на столик у окна и развалился в кресле.
– Как самочувствие?
– Лучше.
Он кивнул.
– Принес тебе поесть. Чумка говорит, еще пару дней тебе будет не до еды, но я так, на всякий случай…
Я поблагодарил его.
– Завтра утром у нас собрание. Попозже. Ты тоже приходи. Увидишь, как здесь дела делаются.
Я слабо улыбнулся.
– К завтраку не торопись. – Мгновение он молча смотрел на меня, затем сел, собравшись уходить.
– Как я сегодня справился?
Он ответил не сразу.
– Пока неясно, произошло ли заражение. Тебя так скорчило в кинотеатре, что наши клиенты поспешили пересесть на другие места, напрочь забыв о своем пакете. Все станет ясно через пару дней.
– Простите.
– Всяко бывает, – сказал он и поднялся с кресла.
– А где Шкода?
– Отправился с Войной в город. Скорее всего, громят какой‑нибудь ресторан.
Он подошел к двери и повернул ключ в замке.
– Кто такой Гадес? – неожиданно сорвался вопрос с моих губ.
Смерть небрежно указал на стол, где лежала потертая Библия.
– Найдешь ответ там, – сказал он. – Откровение, глава шестая, стих восьмой.

Среда
Смерть от невероятной череды несчастных случаев

Толстяк с рыжей бородой

Я ничего не вижу.
Я нахожусь в теплом темном вибрирующем месте. Слышу глухой низкий гул.
Все мое тело ноет. Руки связаны за спиной, ноги привязаны к рукам. Во рту кляп с привкусом технического масла. Он примотан тремя витками изоленты, которая врезается в лицо и шею, а при попытке шевельнуться вырывает волосы. Пот заливает глаза, струится по щекам, падает на теплую темную дрожащую поверхность подо мной.
Я кричу. Но из‑за кляпа, изоленты и низкого гула меня никто не слышит.
Я словно узник средневекового подземелья.
Я открыл глаза.
И увидел мягкую белую подушку, белый пушистый ковер с таким длинным ворсом, что он мне доходил почти до уровня глаз. Опять промелькнуло ощущение чего‑то знакомого. Я вяло отодвинул подушку, перевернулся на спину и сонно уставился на деревянные перекладины верхней койки. Потирая глаза, я перевел взгляд на фактурный потолок, украшенный причудливыми гипсовыми сталактитами и сумасшедшими белыми созвездиями. Я видел животных, пищу, лица людей и беспорядочный танец кружащихся солнц.
В общем, ничего я не видел.

* * *

Когда я встал с кровати, голова все еще кружилась от сомнительного лекарства Мора. Я пошел к гардеробу, но по пути запутался в длинном ворсе ковра, потерял равновесие и упал, стукнувшись о письменный стол. От этого удара опрокинулась ваза с розами. Я услышал, как она покатилась, затем увидел, как она падает на ковер прямо мне под ноги. Я подполз на четвереньках к шкафу, вскарабкался по нему, как по скале, открыл резким рывком дверцу, и она больно ударила меня в переносицу.
Охая и постанывая, я взял оранжевую футболку, на груди которой имелась надпись «Друг агнца с семью очами™», первые попавшиеся трусы в цветочек и оранжевые носки с красными омарами.
Зомби‑мода!
Я оделся и спустился в столовую, не представляя, который теперь час и застану ли я еще кого‑нибудь. Вчера я почти ничего не ел, и сейчас как никогда нуждался в плотном завтраке. Желудок подскакивал, как мотоцикл, пролетающий сквозь огненное кольцо.
Дверь была закрыта, но из столовой явственно доносился меланхоличный голос Смерти:
– При всем том, чем мы занимаемся, я удивляюсь, как мы можем спокойно спать. А еще удивительнее, что Шеф наш думает, будто нам эта работа должна нравиться. Так ради чего все это?
Ему ответил незнакомый голос, громкий и агрессивный:
– Потому что иначе все шло бы наперекосяк к едрене фене.
Голод и легкое любопытство толкнули меня в комнату.
Смерть сидел во главе стола, на своем обычном месте. Его одежда состояла из светло‑серого кимоно и черных бархатных тапочек, украшенных вышитыми черепами. А рядом с ним, там, где вчера сидел я, развалился загорелый великан с пышной, как у Рональда Макдональда, шевелюрой и густой рыжей бородой.
Едва я вошел, Смерть обернулся:
– Тебе лучше?
– Пошатывает.
– А это откуда?
– Где?
– На переносице, – он протянул ко мне руку. – Что за красное пятно?
– Так, пустяки.
Смерть кивнул и указал на рыжебородого толстяка.
– Это Война. – И, потянув себя за ухо, доверительно добавил: – Он малость глуховат.
Незнакомец, не обратив на него никакого внимания, сосредоточился на изучении моей персоны. Я ответил ему тем же. Его пальцы и по цвету, и по форме напоминали толстые свиные сосиски, а брови – дохлых гусениц. Облачение полыхало всеми оттенками красного: алая спортивная рубашка, нагрудный карман которой украшала золотая эмблема в виде широкого меча, просторные малиновые джинсы, оранжево‑розовый ремень, красно‑коричневые носки и рубиновые спортивные туфли. Под каждой складкой его одежды ощущалась могучая плоть – гора мускулов, реки крови и груда крепких костей.
– Это мой новый стажер, – представил меня Смерть, прервав наши гляделки.
Война уставился мне прямо в глаза и грозно проревел:
– У тебя имя есть?
Я покачал головой.
– Что ж, каждому свое, – изрек он, склонился над громадным блюдом с мясной нарезкой и продолжил трапезу.
Я занял место Шкоды, где для меня оставили хлопья и фрукты. Попробовав, я не удержался и набросился на еду. Ощущение, как твердая пища сползает по глотке, а потом толчками продвигается по пищеводу, все еще было неприятным, особенно после стольких лет воздержания.
– Ну и каким счетом все закончилось? – спросил Смерть, продолжая разговор, начало которого я пропустил.
– Несколько тысяч тел, – ответил Война и отправил в рот кольцо пряной колбасы.
– Для одного дня очень приличный результат.
– Один из лучших.
– Вернешься туда?
– Незачем. Колесики уже завертелись. Все агенты в курсе, кто и что делает. Я могу пару раз нагрянуть как почетный гость, но это чисто для профилактики. В общем, до понедельника я свободен.
– Значит, я могу на тебя рассчитывать в пятницу?
Война кивнул.
– Да не будет покоя грешникам.
Смерть уже расправился с двумя белыми мышами из традиционной тройки, а с третьей не спешил. Когда я доел последний фрукт, он открывал и закрывал дверцу клетки, постукивая пальцами по прутьям. Видимо, его это забавляло, но мышь отчаянно верещала.
– А где Шкода? – спросил я.
– Его разве не было в спальне?
– Когда я проснулся, не было.
– Шкода, – прервал нас Война. Из его рта, словно снаряды, полетели кусочки ветчины. – Шкода! – От второго крика я чуть не оглох. Погруженный в раздумья Смерть продолжал измываться над своей жертвой.
Не прошло и нескольких секунд, как на лестнице, а потом и в коридоре раздался дробный топот. Шкода ворвался в столовую с видом настолько раздраженным, насколько может позволить себе человек в розовой ночной сорочке до пят. Но едва он увидел, кто его позвал, как раздражение сменилось подобострастием.
– Случилось что‑то?
– Поди сюда, засранец, – приказал Война. И не успел Шкода обогнуть стол, как Война с неслыханной скоростью набросился на него и мигом уложил на лопатки. То была самая неравная схватка, которую я когда‑либо видел, и закончилась она обоюдным гоготом и хлопками друг друга по спине.
– Ну, раз ты здесь, – начал Смерть, постукивая по крышке клетки, – я попрошу тебя об одной услуге. – Он открыл дверцу и вытащил мышь за хвост. – От Шефа сегодня поступило сообщение. Собери всех в конференц‑зале.
Шкода округлил глаза и показал на меня:
– Вон твой стажер.
– Но прошу я тебя. – Смерть опустил последнюю мышку в рот, разгрыз косточки и сплюнул в тарелку маленький белый череп, но промахнулся. Черепок покатился по столу и замер у моей левой руки.
Шкода свирепо уставился на Смерть, затем потупил глаза и, не сказав ни слова, вышел из столовой. Через минуту Смерть поднялся и вежливо поклонился:
– Пойду, пригляжу за ним.

Я остался наедине с Войной. Он пугал меня больше остальных, с кем я познакомился после смерти, но я давно научился скрывать свои чувства. Пока он закидывал в себя с полдюжины ломтей говяжьей нарезки, я вяло ковырял остатки своего завтрака. Наконец он взглянул на меня.
– Хороший костюмчик.
– Спасибо.
– А в остальном выглядишь хреново.
– Хм…
– Нравится здесь?
Я кивнул.
– Остерегайся Мора, – прошептал он.
Сбитый с толку его откровенностью, я уставился в окно и сказал первое, что пришло на ум:
– Это ваш «БМВ»?
Он обернулся, громко чавкая.
– Угу. Не могу же я заявиться на битву на дребаной собачьей консерве.
– А чем плохо на коне?
Он ткнул пальцем в девиз под портретом Смерти «В НОГУ СО ВРЕМЕНЕМ».
– Конь себя уже не оправдывает. Надо за доли секунды – одна нога здесь, другая там – Он водрузил мясистые руки на обширное брюхо, весьма довольный собой – К тому же, ты не видел дерьма коней Апокалипсиса.

* * *

Смерть снова вошел в комнату, сел и пристально посмотрел на меня. Он уже облачился в свою повседневную одежду: ботинки «Тимберлэнд», светлые джинсы, кремовую футболку и ветровку в черно‑белую клетку.
– Собрание через пять минут, – объявил он. – Если поторопимся, вечером будем свободны.
– Какие у тебя на сегодня планы? – спросил Война.
– Смерть от несчастного случая, – произнес Смерть со вздохом. – Невыгодный бизнес.
– Всегда.
Смерть кивнул.
– Но на этот раз – вполне удачно. Вся жизнь сегодняшнего клиента прошла под знаком несчастного случая. У него шрамы от бритвы, от зубов акулы, от ледышки в мороженом. И эти шрамы везде – на голове, на шее, на коленях. Его жизнь состоит из коротких перебежек от одной маленькой трагедии к другой. – Смерть сделал глубокий вдох. – А пару недель назад он умудрился столкнуться со мной. 
Он уставился в стол взглядом, полным такого сострадания, что я сразу вспомнил, какое лицо было у матери в тот миг, когда она увидела меня в ресторане через пять лет после моего исчезновения.
Из столовой мы вышли все втроем и поднялись на второй этаж. В коридоре было пусто, но из первой комнаты по левой стороне доносился смех. Не постучавшись, Война шагнул внутрь, с ним поздоровались без восторга. Я обернулся и увидел, как Смерть закрывает дверь с табличкой «ШЕФ» – ту самую, которую я видел в понедельник после душа. Я успел заметить только железную спиральную лестницу, ведущую наверх.
– Разве можно доверять Шкоде? – буркнул Смерть.

И вот, конь бледный

В центре конференц‑зала Агентства стоял длинный ламинированный стол, окруженный шестью креслами, на потолке мерцала флуоресцентная лампа, в левом углу на деревянной подставке располагалась кофеварка, а в правом дальнем громоздилось фотокопировальное устройство. Во главе Стола сел Смерть, напротив – Шкода, слева расположились Мор и Глад, а справа – мы с Войной. Голые стены были выкрашены в огненно‑алый цвет, оттенок которого резко дисгармонировал с экипировкой Войны. Но поскольку его одеяние между собой уже перессорилось, до драки дело не дошло.
Стол был завален бумагами.
– Доброго утра всем, – поздоровался Смерть и окинул взглядом присутствующих. Присутствующие скучающе безмолвствовали. – Вопросы имеются?
Пустые взгляды в ответ.
– В таком случае объявляю собрание открытым. – Он театрально откашлялся. – На повестку дня вынесены следующие вопросы: отчеты Мора, Глада, Войны и меня, предложение по новой системе регистрации документов, отчеты наших полевых агентов, прочие дополнительные вопросы, которые могут возникнуть при обсуждении, и обращение Шефа. Начнем, пожалуй, с отчетов. Чумка, тебе слово.
– Сказать мне особо нечего. – Мор заговорил спокойно и уверенно. С каждым, в том числе и со мной, он установил зрительный контакт. – Серия 08/99 была запущена с некоторыми проблемами, но если все пойдет успешно, то в течение трех лет мы прогнозируем глобальную эпидемию. Синяки же ведут себя несколько странно: после бурной начальной фазы распространения они начинают исчезать. Это самое неприятное. Я изменил режим тестирования и в ближайшем будущем надеюсь на более утешительные результаты.
После него взял слово Глад.
– Все предложения, выдвинутые на субботнем заседании, реализованы. Разработка продуктов питания, вызывающих рвоту, продолжается. Первые тесты проводились вчера. Ничего не вышло, – он хихикнул. Его каламбур был встречен ледяным молчанием.
– Я, – начал Война с важным видом, – должен был помочь в проекте «Исследование нового оружия» с какой‑то дребаной статистикой. Но не успел. – Он вздохнул. – На самом деле, некогда херней заниматься.
Война шмыгнул носом, громко отрыгнул, потирая брюхо, и посмотрел на Смерть.
– А ты?
– Помимо обычных смертей – если кого‑то интересуют детали, отчет можно найти в архиве – я занимался нашим новым стажером. – Все посмотрели на меня так, что внутри змеей свернулся страх. – Детали я изложу в субботу, пока только скажу, что все у нас идет более‑менее гладко. Верно?
– Не знаю, – сказал я честно. Но взгляды, устремленные на меня со всех сторон, требовали расширить ответ. – Я просто не знаю, как это – менее гладко.
Вопрос Смерти застал меня врасплох – я, как обычно, витал в мыслях. От привычек, приобретенных в гробу, сразу не избавишься.
На этот раз я размышлял над тем, что вычитал вчера о Гадесе. Едва за Смертью хлопнула дверь, я проковылял к столу и открыл Библию. С волнением и нетерпением отыскал нужный стих. В нем говорилось: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и Гадес  следовал за ним». Просмотрев остаток шестой главы Откровения и пролистав затем всю книгу, я не нашел больше ничего полезного.
– Ясное дело, – продолжил Смерть, – к концу недели мы будем располагать большей информацией, и полный отчет я смогу предоставить только в субботу, вместе с финансовой сводкой. – После этих слов кольцо испытующих глаз наконец разомкнулось. – Далее: реорганизация системы регистрации документов. В настоящий момент Шеф осуществляет перенос документов из архива в офис на третьем этаже и готовит их к записи на цифровые носители. Предположительно это займет два года, после чего каждое Жизненное Досье перед использованием будет проходить через руки Шефа, вместе с дополнительной информацией, если таковая будет иметься. Впредь каждый Отчет о смерти будет передаваться непосредственно Шефу и подшиваться к соответствующему Жизненному Досье. Ни один документ теперь не будет пущен в оборот без личной визы Шефа, а все используемые файлы необходимо вернуть в течение десяти недель. Ожидаемые практические результаты от внедрения этой системы таковы: значительное сокращение бумажной работы, повышение оперативности в соблюдении сроков, более эффективное использование средств, заметное уменьшение числа ошибок и удобный график нагрузок для каждого из нас.

* * *

В жизни после смерти, как и в любой жизни, бывают минуты смертельной скуки, а внимание зомби – более неустойчиво, чем чье бы то ни было. Пытаясь взбодриться, я перенесся в мыслях к Эми, в кафе у автобусной станции и в тот момент, когда я перевернул фотографию.
Я не люблю делать предвзятые выводы, но в этом случае все же не удержусь: муж Эми выглядел настоящим уголовником. На паспортной фотографии любой человек может сойти за преступника (особенно если у него хватило ума сняться на белом фоне), но при любом освещении этот тип оставался бы тупым узколобым громилой. Он имел квадратную челюсть, бычью шею и набриолиненные волосы. Всю левую щеку от уха до кончика рта рассекал шрам. Отвратительно маленькие и непроницаемо черные глазки глубоко посажены, как у примата. Смуглое лицо, трехдневная щетина, сломанный нос. Он даже носил золотую коронку. Конечно, я ревновал – ведь его, а не меня, предпочла Эми.
– Мне нужны дополнительные детали, – сказал я, сдерживая желание съязвить. – Имя. Возраст. Где работает. Кто его друзья. Когда уходит с работы.
Эми кивнула.
– Все что угодно. А зовут его Ральф.
О господи! Ральф… Ральф и Эми. Божий дар с яичницей. Что она в нем нашла? Мужик, от одного имени которого несет блевотиной . Я хотел вернуть фотографию, но она отвела мою руку. Тогда я положил снимок во внутренний карман пиджака, где он так и пролежал семь недель вплоть до самой моей смерти.
– Да, и еще… Ты должна решить, насколько полную информацию хочешь получить. Правда может оказаться менее приятной, чем ты ожидаешь.
Она засмеялась.
– Что может быть неприятнее того, что я уже знаю.

Эми назвала имена, обозначила ряд ключевых деталей, и мы договорились встретиться ровно через неделю, чтобы наметить схему расследования. Она улыбнулась на прощание и пожала мне руку. Ее пожатие было очень мягким, почти детским, но это прикосновение меня словно обожгло.
На следующей неделе я забыл свои кольца и «Энциклопедию всякой чепухи» и посвятил все время стучанию по клавишам и скрипению ручкой. Пару грязных фактов я раскопал благодаря полицейским контактам отца, перешерстил не одну национальную базу данных преступников, просмотрел газетные подшивки, выискивая информацию о лицах и компаниях, упомянутых Эми. Поначалу ее муж казался любителем, обыкновенным жуликом. Скупал недвижимость в центре города, несмотря на то, что находился в черном списке должников по всей стране и ни один банк не выдал бы ему кредита. Занимался импортом вин, но вино, судя по всему, прикрывало более прибыльный и определенно незаконный бизнес. Был связан с полудюжиной мелких лондонских фирм, не подавших за последние десять лет ни одной налоговой декларации. Но при всей несомненной причастности к криминальным сферам у него оказалось только две судимости. В первом случае выплыли какие‑то смутные делишки с местечковой мафией, шайкой новоиспеченных бандитов, чьи интересы простирались от наездов на ларьки торговцев кебабом до выдачи ссуд студентам под грабительские проценты. Как второстепенный фигурант по этому делу, он получил два года. Во второй раз он сел на пять лет за жалкую попытку захватить банк «Нэт‑Вест», что на Хай‑стрит, с помощью пластмассовых автоматов и водяной базуки. За хорошее поведение его выпустили досрочно, и последние несколько лет он вел себя как примерный гражданин.
Вот, в общем‑то, и все.

Наша вторая встреча произошла в следующую пятницу. Когда Эми присела за столик, я заметил у нее под левым глазом небольшую густо припудренную ссадину. За этим могло стоять что угодно. Впрочем, какое мне до этого дело? Я вручил ей досье, собранное за прошедшую неделю, и стал ждать. Попивая чай, она читала молча. Когда попадались известные ей факты, она кивала головой, но в основном сидела неподвижно. Спустя четверть часа положила отчет на стол и, откинув со лба волосы, сказала:
– Годится.
Я собрал бумаги.
– Теперь условимся о деньгах. Расчет по чеку в конце каждого месяца, пока не получишь то, что хочешь.
В этот момент меня пронзила мысль: «Интересно, а меня она еще хочет?»
– С расходами не считайся. Это все равно его деньги, – сказала она, сверкнув кольцами на правой руке, допила чай и поднялась.
– У тебя нет особых пожеланий?
– Что ты имеешь в виду?
– Ты упомянула, что он… что‑то с тобой делает.
По ее лицу скользнула тень загадочной улыбки.
– Нет, не стоит. Если только ты не сочтешь необходимым.
– Может оказаться и так. Если не найду ничего другого.
Она кивнула, а я задумался, так ли уж ей не хотелось соглашаться.
– Разумеется, мое присутствие необязательно, но придется установить аппаратуру. Когда тебе будет удобно.
– Хорошо, дам знать через неделю. Я позвоню.
На ней была черная короткая юбка, черные замшевые туфли и белая блузка. Когда она, повернувшись на каблуках, стала удаляться, мне бросилась в глаза ее загорелая шея над белоснежным воротником. И я вспомнил, что когда‑то прикасался к бархату этой шеи, как раньше пробегал пальцами по бархату в кабинете отца.

* * *

К горлу подступил комок, и я заставил себя вернуться в банальную деловую атмосферу конференц‑зала. Все присутствующие почему‑то испытующе смотрели на Шкоду.
– Ну и где оно? – спросил Смерть.
– Минуту назад лежало прямо здесь, – оправдывался Шкода. В панике он задел стопку бумаг, лежавших перед ним, так что часть их слетела со стола и красиво спланировала на пол. Нагибаясь за ними, он стукнулся головой о кресло Глада. Шкода принялся собирать документы и заметил лист, который спикировал к Войне.
– Вот оно. – Он медленно и чинно распрямил бумажку. – Послание Шефа гласит: «До меня дошли сведения о том, что некоторые агенты позволяют себе вмешиваться в стандартную процедуру реализации смерти. Настоятельно рекомендую этим агентам освежить в памяти условие контракта с Агентством, в котором четко оговорено, что любые импровизации категорически запрещены, любые отклонения от установленного порядка влекут за собой наказание в виде строгого выговора и чреваты последующей отставкой. Агенты, соответствуйте своей высокой миссии».
Он взглянул на Смерть и ухмыльнулся.
– Благодарю.
В зале воцарилась неловкая тишина. Смерть прикусил нижнюю губу и впал в глубокую меланхолию. Затем, словно отгоняя от себя мысли о замечании Шефа, продолжил с напускной веселостью:
– А теперь переходим к дополнительным вопросам. Я подготовил требования на заказ новых костюмов, оборудования и расходных материалов и уже передал их на подпись Шефу. – Он снова пожевал губу. – Да, и новое расписание на следующие четыре дня лежит в офисе на столе у каждого. Будут еще вопросы?
Напряженное молчание в ответ.
– Тогда объявляю собрание закрытым и напоминаю, что в следующий раз мы собираемся в субботу на том же месте и в то же время.
И десяти секунд не прошло, как всех агентов со всеми документами будто ветром сдуло из зала, и в пустой комнате остался лишь я один.

На хвосте

За время, прошедшее между нашей второй встречей с Эми и ее звонком, мне удалось раскопать подноготную Ральфа.
Две недели все дни мои были посвящены расследованию, а ночи – слежке за Ральфом. Эми сообщила номер его «мерседеса» и место обычной парковки. Этим местом оказалась дорогая охраняемая стоянка, расположенная ниже площади с автостанцией. Из своего подержанного «моррис‑майнора» я наблюдал за отметину на капоте, на каждое пятнышко в безупречном кожаном салоне, отмечал любое повреждение солнечного аккумулятора на крыше или изменение балансировки колес. Нудная работа. То он съездил за пиццей, то к приятелю, то в супермаркет, откуда вышел с коробкой крекеров «Ритц». Ни то, ни другое, ни третье при всем желании нельзя было назвать уголовным преступлением. Один раз он взял в прокате вместе с «Долгой страстной пятницей»  несколько порнушек да нанес визит своей любовнице на дом‑баржу, стоявшую в канале, – удачный материал для компромата, но для шантажа маловато.
И вот на девятый вечер, незадолго до полуночи, произошло именно то, чего я ждал.

Ральф спускался по лестнице, сунув руки в карманы джинсов и насвистывая какую‑то мелодию, да так скверно, что не узнать ее было невозможно. Перед тем, как открыть свой «мерседес», он внимательно огляделся, включил зажигание и врубил на полную катушку магнитолу.
Я тронулся за ним, лишь когда он съехал с пандуса стоянки. И когда он пересекал по мосту канал, направляясь к вокзалу, я сел ему на хвост, пристроившись на безопасном расстоянии. В зеркало заднего вида он глянул только раз, когда остановился на красный свет, но я столько лет прожил невидимкой, что не вызвал у него ни малейшего подозрения. Недалеко от виадука вокзала он свернул налево, на неосвещенную боковую дорогу. Потом углубился в промышленную зону и проехал вдоль ряда одноэтажных складов. Выключив фары, я двигался в густой тени железнодорожной насыпи и старался попадать прямо в следы его шин.
Он проехал еще с полмили и припарковался перед складом, который от остальных отличала огромная красная цифра «9» над входом. Я в тот же миг заглушил двигатель и весь обратился в слух. Как только Ральф вылез из машины, я заметил слева от склада еще один автомобиль – «лендровер» с девизом на боку: «ЛОНДОНСКИЙ ЗООПАРК – ОХРАНА ПРИРОДЫ В ДЕЙСТВИИ». Мощная волна адреналина прояснила мою голову, вторая волна обострила чувства и напрягла каждый мускул. Мне как‑то не верилось, что здесь будет проходить форум по защите животных.
Я подхватил с заднего сиденья камеру, телеобъектив и диктофон и вылез из машины. Стоял сухой и холодный осенний вечер, на ясном небе сияла полная луна. Студеный воздух после шести часов непрерывного сидения в машине казался более чем бодрящим. Здесь, если не учитывать далекий гул автострады, царила зловещая тишина – как в городе с привидениями. Я энергично пробежался вдоль насыпи и в один миг пересек дорогу к складу, молясь, чтобы Ральф не торопился, чем бы он там ни занимался. Беспокоился я напрасно: в деле спешить он не любил.
Склад напоминал ангар для небольшого самолета – красное кирпичное здание с наклонной крышей из рифленого железа. Единственный вход – массивная стальная дверь с пластиковой табличкой. Но я не собирался входить и начинать фотографировать. Еще из машины я заметил под крышей три больших окна, и после небольшой разведки обнаружил на задней стене пожарную лестницу. Она начиналась на высоте восьми футов и доходила до верха. Я подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину, медленно подтянулся и полез вверх. Холодный металл обжигал пальцы, вокруг лица клубился пар от дыхания.
Наклон крыши, к моему облегчению, оказался не очень крутым. На высоте я никогда не чувствовал себя комфортно, и, хотя карниз находился всего в тридцати футах от земли, мысль о том, что я могу свалиться, приводила меня в ужас. Мне стало значительно лучше, когда я совершил рискованный маневр, перебравшись с верхней ступени лестницы на конек крыши, и нащупал под собой прочную ребристую сталь. Медленно и крайне осторожно, опасаясь, что крыша вот‑вот провалится, я пополз на животе к ближайшему окну.
В тот момент, когда я заглянул внутрь, по насыпи гулко прокатился поезд. Я вздрогнул от неожиданности, сполз на пару футов вниз и чуть не выронил камеру. Приподняв голову, я увидел семь вагонов – мелькающие полосы желтых огней посреди ночной мглы.

Моей задачей было добыть улики, а не изучать мотивы. Я не знал, зачем Ральф приехал на этот заброшенный склад, не знал ни имени его компаньона, ни какого рода отношения их связывали. Я не имел ни малейшего представления, для чего они привезли высокого, худощавого, хорошо одетого мужчину, связали ему запястья и подвесили на перекладину.
Я привинтил к камере телевик и сделал первый снимок: муж Эми впечатывает кулак в живот мужчины; сообщник стоит в паре ярдов от них и посмеивается; голова жертвы упала на грудь. Фотоаппарат позволил мне абстрагироваться от сцены. Я говорил себе: это работа.
Но стоило отложить камеру, как на меня обрушилось все – и боль жертвы, и жестокость Ральфа, и собственное бессилие. Я полностью сконцентрировался на деталях сцены, старался удержать равновесие и снимал голые факты. На потолке склада висела мощная лампа, свет ее вычерчивал на бетонном полу небольшую арену. Ральф стоял в полумраке, на краю светового круга, и курил сигарету. Его неказистый сообщник оказался намного ниже ростом и с большой лысиной. Он непрестанно ходил вокруг пленника и останавливался лишь для того, чтобы замахнуться на него или ударить. В правой руке он держал яркую зеленую папку, постукивал по ней толстым указательным пальцем и временами помахивал ею перед лицом жертвы. Судя по слабым отголоскам и движениям головы, он громко орал, но толком я ничего не слышал. Диктофон оказался бесполезен. Затем я увидел, как сообщник отшвырнул папку, и ее содержимое высыпалось на бетон, словно на пол плеснули белой краской. После этого он разул мужчину, снял с него носки, ушел в полумрак и вернулся с тяжелым железным прутом. Вторая фотография: сообщник бьет пленника прутом по голым ступням; жертва выгибается и запрокидывает голову; кляп изо рта выпадает.
В круге света появляется Ральф с улыбкой на лице. Я ощутил наплыв ужаса, унижения и страха. Третий кадр я сделал через мгновение: Ральф гасит окурок о запястье левой руки жертвы. Отсняв двенадцать кадров, я сменил пленку и сделал еще столько же. Я мог смотреть на происходящее только через объектив. Мне требовался щит от чужой боли.
В эту ночь мне открылось, что человеческое тело в действительности гораздо уязвимее, чем я себе представлял. Я увидел, что конечности гнутся, словно пластик, кости ломаются с помощью простейших предметов, а зубы выбиваются одним ударом кулака. Я узнал, что тело настолько податливо, что нож режет его под небольшим нажимом, и настолько чувствительно, что малейший нагрев заставляет его корчиться. Если приложить достаточно силы, с телом можно делать абсолютно все. А жизнь из него можно выбить одним‑единственным ударом.
Мне так и не удалось уберечься от боли. Она оказалась слишком сильна. Вылетела с духом жертвы, прошла сквозь оконное стекло, просочилась в линзу объектива, нашла трещину в моем панцире и тайком пробралась в душу.
Там она и по сей день.

Одна голова хорошо, а три лучше

Смерть ждал меня на лестнице у склада, держа в руках вожделенную мечту садомазохиста – длинный кожаный поводок с тремя шипованными ошейниками.
– Для чего это?
– Ступай за мной, – ответил он с таинственным видом.
– Подождите, – остановил я его, – сначала скажите мне правду.
Он обернулся и приподнял брови.
– Только честно. Как я выгляжу?
– Ну, в общем‑то, не ахти, – ответил он, нахмурившись.
Мы спустились по лестнице, свернули в узкий коридор, затем направо и двинулись к моей комнате. В конце коридора находилась деревянная дверь со стеклом из цветной мозаики, основным мотивом которой был оскаленный череп. За дверью открывался небольшой лестничный пролет, далее – большой запущенный сад. Лестница, зеркальное отражение той, что у фасада здания, делала виток к подвалу, но мы проследовали дальше, через травяные заросли, по гравиевой дорожке. Она вела к строению, которое издалека показалось мне маленьким сараем. Смерть придержал меня у высокой железной калитки – прямо за ней начиналась дорога к дальнему лугу.
– Стой здесь, – приказал он. – Делай что хочешь, только не кричи и не размахивай руками. А то он нервничает.
Он обрулил ствол дуба и скрылся в зеленой гуще.
Залаяла собака. Затем еще одна. Им возразила третья, рыча и огрызаясь. Я слышал, как Смерть пытается их утихомирить. Но собаки продолжали яростно пререкаться.
В глубине сада шуршали и гнулись заросли, словно некое массивное животное прокладывало ко мне путь.
Повисла гнетущая тишина.
Я подергал калитку. Та не поддавалась.
– Она заперта, – пояснил Смерть.
Я обернулся и увидел его на краю поляны, заросшей высокой травой. Левой рукой он поигрывал маленьким серебристым ключом от автоматического замка, в правой – держал поводок. На конце поводка сидела самая жуткая тварь, которую я когда‑либо видел.
Это был пес, но такой огромный и странный, что ни одна собака из тех, на кого я натыкался в поместьях сильных мира сего, не могла с ним сравниться. Породу я тоже не распознал. Туловище гладкое, черное и мускулистое, как у ротвейлера, однако ноги гораздо мощнее, как у добермана, а на морде – немая мольба гончей. Вдвое выше самого высокого ирландского волкодава, пес с такой силой натягивал поводок, что тот звенел, словно стальной канат подвесного моста. Но самая странная и жуткая его черта, существование которой я сразу отверг, потому что так не бывает, тем не менее, оказалась самой очевидной.
У пса было три головы.
– Это Цербер, – сказал Смерть, поглаживая зверя по спине. – Сегодня он пойдет с нами на задание. Ты нам поможешь, песик? О да, поможешь.
Песик поднял две крайние головы навстречу протянутой руке Смерти, две мощные черные пасти разверзлись, и обнажились два влажных красных языка. А средняя голова, рыча, пристально меня изучала, затем громко залаяла.
– Не обращай внимания. Он ласковый, как котенок. Вот, гляди.
Смерть словно прочитал мои мысли и обнаружил, чего мне больше всего не хочется. Он отстегнул ошейники и спустил с поводка своего питомца. Я притворился мертвым и застыл на месте. Пес с разбегу бросился мне в ноги, срикошетил к калитке, стремглав помчался в заросли травы, загребая когтями гравий, на полпути развернулся, налетел на дерево, потом на стену, как взбесившийся пинбольный шарик. Хаотическое движение завершилось у ног Смерти, где пес послушно уселся. Чешуйчатый хвост лупил по торчащему из земли корню, три головы часто дышали в унисон, три языка подергивались, словно причудливое алое желе. Смерть снова пристегнул поводок и поочередно погладил каждую голову.
– Он когда‑то принадлежал Гадесу – давным‑давно. А в последнее время за ним ухаживает Шкода. Верно, дружище? Шкода. Шко‑ода… – Пес осклабился в трех копиях и продолжил пускать слюни.
– И чем он – они, то есть, нам помогут?
– В этом действе Церберу отведена короткая роль, – произнес Смерть с удивительной теплотой. – Задействованы‑то многие, но его функция, пожалуй, – важнейшая.
Все три морды повернулись к нему и гавкнули.
И как часто бывает с людьми, когда они не могут придумать вразумительного ответа на нелепицу – зомби тоже грешат этим, – я брякнул:
– По‑моему, Цербер – дурацкая кличка для собаки.
Все три челюсти Цербера отпали, он обернулся и пустил слюни.
– Присмотри за ним.
Адский пес близко к сердцу принял мое замечание. Он натянул поводок и захрипел в своих ошейниках, тщетно пытаясь вырваться. Когда мы вышли с ним из сада и направились вдоль здания, дождь припустил сильнее, и пес начал рваться еще настойчивее. К тому моменту, когда мы обогнули дом и вышли на парковку, крупные капли уже вовсю стучали по тротуару. Цербер вился на поводке, как сумасшедший, а мои руки будто вышли из пазов.
– Он не любит дождь, – пояснил Смерть. Он открыл багажник «метро», откинул багажную перегородку и разложил заднее сиденье: – Сюда, дружок.
К моему облегчению, он взял у меня поводок и зазвал пса в машину. Оказавшись в салоне, Цербер немного успокоился, к нему вернулось обычное состояние вялого любопытства, сопровождаемое обильным слюноотделением. Смерть похлопал его напоследок по громадному, зашедшемуся от тяжелого дыхания брюху и захлопнул дверь.
Он предложил забраться внутрь и мне, затем взбежал по ступенькам и скрылся в здании. Я медленно открыл переднюю дверцу, сел и стал с тревогой следить за тремя комплектами хищных зубов. Две крайние головы с интересом меня разглядывали, восторженно скалясь, а вот средняя морда вела себя как‑то нехорошо. Ее пасть была плотно сомкнута, но зубы и десны угрожающе обнажались, и она тихо утробно рычала. Примерно через полчаса с коробкой кассет в руках вернулся Смерть, одетый в пальто «в елочку». Он уселся в водительское кресло и вставил в магнитолу кассету. Когда он включил зажигание, динамики затряслись от звуков неизвестной мне классической музыки.
– Это финал «Дон Жуана», – крикнул Смерть, дав задний ход. – Сцена, где герой сходит в ад. Цербер очень любит.
Я кивнул и сел лицом вперед. И тут же два огромных влажных языка принялись лизать мне шею.

Смерть ехал тихо и осторожно, не желая, как он выразился, расстраивать пса. Он превратился в образцового водителя: не превышал скорость, останавливался на красный свет, включал сигнал поворота. Он даже мило помахал пожилой паре, пропуская их на переходе, – хотя не исключено, что просто заранее приветствовал их перед неминуемой встречей.
Мы выехали из центра города, пересекли канал, проскочили под железнодорожным мостом, затем повернули на грунтовку. Доехав до конца, Смерть припарковал машину напротив большого городского кладбища. Он оставил «дворники» работать, выключил музыку и несколько минут просидел, поглядывая на часы и проверяя, нет ли кого вокруг. Наконец он открыл дверцу, и в салон ворвался холодный ветер. Цербер заерзал, а голова, что находилась ближе к залетающим каплям дождя, жалобно заскулила.
– Что теперь?
– Видишь здание на той стороне? – Смерть ткнул в сторону лавки со стеклянной витриной: помесь строительной конторы и массажного салона. На дверной вывеске я различил лишь надпись витиеватыми буквами: «Директор похоронного бюро». Имя владельца помешал разглядеть ливень.
– Вот там он и работает. Но сначала мы посетим кладбище.
Он вылез из машины, сложил заднее сиденье и потянул Цербера за поводок. Пес стал сопротивляться, Смерть мягко и настойчиво его уговаривал. Несмотря на скрежет когтей, клацанье клыков, изгибы шеи и выверты головой, его все‑таки выволокли на асфальт. Я открыл дверцу и направился за ними через дорогу в сторону кладбища. На улице пес стал неуправляемым: бросался Смерти под ноги, лизал ему руки, кусал за пальто, тянул вперед, трусил позади, крутился, лаял, рычал, пускал слюни и скалил зубы.
– Он немного расстроен, – сказал Смерть, когда мы подошли к воротам кладбища. – Во‑первых, идет дождь, который он очень не любит, во‑вторых, несколько дней мы его не кормили. Сейчас он съел бы все что угодно, исключая, разумеется, медовый пряник с маком.
При одном упоминании данного предмета домашней выпечки Цербер зарычал и громко залаял в три пасти.
– Чем же ему не нравится… – я замялся, ‑…пряник?
Смерть посмотрел на меня с укоризной:
– Чему тебя учили при жизни? У Цербера, пока мы его не подобрали, было три смертельных врага. Первый… – и, склонившись над моим ухом, он шепотом, чтобы пес не услышал и не впал в ярость, рассказал несколько исторических фактов. Он поведал, как ходячая гора мускулов по имени Геркулес совершил акт насилия над несчастным животным, когда выволок его из преисподней и бросил на произвол судьбы, вынудив долго искать дорогу назад; как некий дурачок по имени Орфей убаюкал его игрой на лире, в результате чего пес на неделю лишился пищи; а также как некая вертихвостка Сивилла накормила его вышеупомянутым пряником , после чего пес потерял сознание. Поэтому стоит ему услышать любое из этих имен или малейший запах меда или мака, он заходится от бешенства.
– Само собой, – продолжил Смерть, – обычно я его не морю голодом. Но для сегодняшней задачи очень важно, чтобы его желудок был пустым и чтобы шел дождь. В противном случае наш план сорвется.
Дождь шел что надо. Вода заливала глаза, хлюпала в карманах пиджака, пропитала до нитки футболку и трусы в цветочек и промочила легкие сандалии вместе с носками. Я и забыл, как это бывает прекрасно и какой поразительно богатый опыт дано пережить на земле.
Смерть в своем длинном пальто казался таким же довольным и в своей излюбленной манере давать советы, лишь когда на него находит стих, сообщил:
– Держись подальше. Как только мы войдем, я спущу его с поводка.

Мы ступили за ворота кладбища. Вперед и влево поднималась дорожка, которая вела от рощицы к могилам. Справа стояла новая церковь из красного кирпича с лужайкой и папертью, увитой плющом. У меня не было чувства, что я вернулся домой – моя могила лежала где‑то к северо‑востоку отсюда, ее окружали толстые теплые стены. Но у меня мелькнула мысль о тех, чьи тела покоились прямо здесь, по ту сторону дождя. Стало интересно, о чем они говорят, какие новости обсуждают. И я почувствовал ностальгию, мимолетное желание вернуться.
Но все исчезло, как только Смерть прикрыл ворота. Он отошел от меня на несколько ярдов и отстегнул поводок. Я ожидал, что пес тут же сорвется, как тигр, выпущенный на волю, но он остался сидеть на месте, свесив алые языки.
– Давай, дружок, – подстегнул его Смерть. – Вперед!
Цербер понюхал гравий на автостоянке.
Смерть присел рядом с ним, погладил одну из голов и что‑то прошептал. Пес осклабился на все три морды и умчался вверх по дорожке.
– Что вы ему сказали?
– Гав. Гав, гав, гав. Гав, гав, – ответил Смерть.

* * *

Мы покинули кладбище, перешли через дорогу и направились к похоронному бюро, которое занимало два здания в конце улицы. В мощеных сквериках перед зданиями расположилась коллекция грубых булыжников и фигурных надгробий, на которых висели невзрачные бирки с ценами и примерами надписей. Здание слева отличалось витриной во всю стену, где я смутно разглядел выставку гробов, в том числе очень дорогих, вроде того, что стал последним пристанищем мне. Правое здание выглядело относительно нормально – дом с гостиной, кухней и двумя окнами на верхнем этаже. Узкая бетонная дорожка, ведущая к порогу, пестрела пятнами машинного масла, падающие капли дождя создавали в них радужные воронки.
– Должно быть, он механик‑любитель, – предположил я.
– Он – нет, – ответил Смерть, – а вот его соседи – да.
Он постучал по зеленой бочке с водой, что стояла слева от дорожки.
– Полная. Это хорошо. – Он подошел к входной двери, обернулся и оглядел окрестности. – Никто и ничто не мешает. Очень хорошо.
– Что теперь?
– Заходим внутрь.
Где‑то вдалеке пролаял Цербер.

Смерть извлек из кармана пальто набор отмычек, выбрал одну, открыл дверь – и тут заметил мое недоумение:
– Все под контролем. Еще пять минут его здесь не будет.
Я прошел в дом следом. Длинная, узкая передняя тянулась через весь дом. Справа – маленькая кухня, слева – лестница на второй этаж.
– Посмотри‑ка.
Я завернул на кухню. Склонившись над плитой, Смерть принюхивался.
– Это газ – в точности, как говорил Шеф. А в прихожей стоит телефон. Заметил? Наверху должен быть еще один.
В ярде от кухонной раковины он придавил каблуком линолеум.
– Половицы тут непрочные. Совсем непрочные. Малейшее нажатие – и они разойдутся. Но это на всякий случай, если не сработает план А…
Он глянул на потолок.
– А прямо над этим местом пожарная сигнализация. – Он хлопнул в ладоши, явно наслаждаясь подготовкой, пусть сама работа его и не увлекала. – Кажется, должно сработать.
– А какой он? – прервал я его.
– Кто?
– Наш клиент.
Смерть задумался.
– Низенький, лысый, в очках…
– Нет, я хотел спросить – что он за человек?
– Мне известно лишь то, что я утром прочел в его Жизненном Досье. Ему сорок девять лет. И он владелец похоронного бюро.
– И больше ничего?
– Ничего существенного. Мрачный тип, живет один, настоящий затворник. В день выкуривает по три пачки сигарет. В общем, неважный собеседник. А еще он буквально притягивает к себе неприятности – и потому мы здесь.
– А что за неприятности?
– Да самые разные… Десятки, может сотни. – Он надул щеки. – Ну вот, допустим, он носит очки, потому что в детстве болел трахомой. В нашем климате это редчайшее заболевание, но он сумел его подхватить. Очень не повезло. Между тремя и пятнадцатью он разбивал голову раз девять. Будто сглазили. Трижды ломал левую руку, один раз правую и по два раза обе ноги. Его сбивали машины шестью способами. Последние сорок лет он каждую зиму по три раза болеет простудой. И это еще не все. За один вечер в него дважды ударила молния, а когда его везли в больницу, карету «Скорой помощи» сбил грузовик. Вчера утром, когда он принимал ванну, его едва не убило током. Когда он впервые встал на коньки, то сломал себе нос. Младенцем его уронили, и он ударился головой. – Смерть тяжело вздохнул. – Список можно продолжать и продолжать.
Я выглянул из окна. По дорожке к дому не спеша приближался маленький лысый человек в траурном костюме, в руках он нес два пакета с едой. Он перекатывался по тротуару, словно большое печальное надгробие.
– Это он?
Смерть выглянул в окно и кивнул.
– Надо ведь спрятаться?
Он покачал головой.
– Этот человек близорук. По словам Шефа, если мы будем стоять в этом углу кухни, он нас едва ли заметит. Увидим, насколько это правда.

* * *

За несколько минут до прибытия клиента Смерть сообщил, что больше всего на свете этого человека заботил вопрос, праведную или грешную жизнь он вел до этого момента. В частности, о его праведности говорили только три конкретных факта.
Он подвергался спорадическим приступам расположения к незнакомым людям. Нередко эти чувства оборачивались разочарованием и обидой, но чаще наполняли его сердце радостью жизни.
В профессиональном плане его жизнь определенно состоялась. Он с торжественной серьезностью относился к процедуре похоронного ритуала, и родственники покойных очень ценили его заботу и внимание.
Будучи взрослым, он никого не убил.
В противовес этому он выдвигал пять причин, на основании которых считал себя настоящим злодеем.
В детстве он отрывал лапки у лягушек, крылья у мух, головы у муравьев, плавники у рыб, а также хвосты у тритонов, песчанок, головастиков, котов и кроликов.
Он пил, курил, увлекался азартными играми и чревоугодничал.
Он употреблял «слово на букву "х"» (так он его сам называл) в качестве оружия ограниченного действия против следующих лиц: отца и матери, теток и дядьев, двоих приятелей, домовладельца, чиновников, прохожих, священников, разносчиков товаров, бродяг, фермеров, банкиров, адвокатов и практически всех, кого показывали по телевизору. А также он однажды грубо оскорбил камень, о который споткнулся во время прогулки с дамой своего сердца.
Он был неописуемо жаден. Всего раз угостил сослуживцев выпивкой, да и то по недоразумению. Обычно досиживал в машине время, оставшееся по парковочному талону. Никогда никому не подавал милостыню. А если и переставал потворствовать своей слабости, то уступал из кассы не более десяти фунтов.
Он часто лгал и далеко не во благо.
– И вот такого незначительного перевеса, как три к пяти, в его личном противоборстве добра и зла, – продолжил Смерть, – оказалось достаточно, чтобы он убедил себя: он второй грешник после Сатаны. И поэтому свои неудачи он воспринимает как воздаяние за грехи.
Наш клиент медленно шел к входной двери. При попытке осторожно обойти масляное пятно он натолкнулся на бочку с водой. Дождь уже давно перестал, но его костюм блестел от воды, влага испарялась, а на стеклах очков застыли капли. Он опустил пакеты с едой на землю и полез в карман за ключами. Нашел ключ от входной двери, но пока подносил его к замку, выронил всю связку. Ключи приземлились в дюйме от дренажной канавы. Попытавшись их поднять, он только ближе придвинул их к решетке. Когда до него дошло, что грядет беда, он осторожно вызволил ключи из опасности, аккуратно открыл дверь и споткнулся о порог.
– Могу назвать еще ряд коэффициентов, которые могут тебе показаться любопытными, – продолжил Смерть. – К примеру, соотношение мертвых и живых приблизительно равно 1:1. Соотношение тех, у кого ключи падают в водосток при попытке их поднять, и тех, у кого они не падают, составляет 1:343. Соотношение клиентов, умерших в результате невероятной цепочки несчастных случаев, и тех, кто умер своей смертью, – 1:2401.
А соотношение историй, написанных живыми, и тех, что вышли из‑под пера не‑мертвых, составляет примерно 10 000 000:1. Однако у этой повести есть неоспоримое преимущество перед соперницами.
Она правдива.

Самый невезучий человек на свете

Он был ходячим несчастным случаем.
Он запнулся на пороге и ввалился на кухню. Потеряв равновесие под тяжестью покупок, едва избежал столкновения с выдвинутым ящиком буфета, но ему удалось взмахнуть пакетами и шлепнуть их на кухонный стол. Бормоча себе под нос, он оторвал от рулона бумажное полотенце и протер очки. Когда он водружал их на нос, дужка выскользнула, и очки упали, при этом разбилась левая линза.
– Едрена в жопу матерь.
Не сдаваясь, он вытащил из шкафа под раковиной сковородку, плеснул в нее масла и включил газ, который стал выходить, пока он искал спички. Я слышал легкое шипение и сладковатый запах. Он перерыл три ящика, залез в комод, заглянул под газету, почесал подбородок, проверил карманы пиджака. А газ все выходил. Он осмотрел хлебницу, прошелся взглядом по полкам, пошарил за посудомоечной машиной, надул щеки, залез в цветочный горшок. А газ все выходил. Он обследовал полку с цветами, изучил сушку, прохлопал карманы брюк, постучал по зубам, заглянул в микроволновку. А газ все выходил.
Он выключил конфорку.
Внезапное воспоминание озарило его лицо. Он потянулся к ближнему пакету и вытащил коробок «Суон Веста». Чиркнул спичкой, поднес к конфорке, снова включил газ – и тот полыхнул кольцом холодного голубого пламени. Масло стало нагреваться. Он достал из другой сумки длинную связку сосисок, положил ее на стол, подхватил первый пакет и понес к холодильнику.
На подступе к агрегату он зацепил пакет за открытый ящик. Пытаясь его высвободить, прорвал дыру и в сердцах дернул сильнее. Ручка оторвалась.
Содержимое пакета вывалилось на пол.
Яйца разбились, копченая грудинка выпачкалась в пыли, молоко разлилось. Банка с медом разбилась, мед растекся.
– Господи Иисусе…
Он нагнулся, чтобы прибраться, и стукнулся лбом об открытый ящик буфета.
– Дьявол раздери.
Он отступил и поскользнулся в лужице из молока и меда. В попытке смягчить падение он напоролся ладонью на разбитое стекло. А вторая рука приземлилась на единственное целое яйцо.
– Япона мать, да что ж это!
Он выбежал из кухни, дуя на руку. Весь его костюм пропитался молоком. Я слышал, как он взбегал по лестнице.
За это время он ни разу не посмотрел в нашу сторону.
– Пошел за бинтами, – пояснил Смерть. – И до его прихода нам надо подогреть масло.
– А это разве не вмешательство?
– Естественно, это вмешательство. «Мы обязаны вмешиваться».
– Неужели вам это не претит?
– У меня нет выхода.
Он пожал плечами и повернул вентиль до упора. Масло задымилось.

Через пять минут наш клиент с перебинтованной кистью спустился по лестнице. Он переоделся в черные тренировочные штаны, черную трикотажную фуфайку и черные теннисные туфли. Шнурки не завязал.
Только он переступил порог, дым, клубящийся над сковородкой, задействовал пожарную сигнализацию.
Громкие проклятия заглушил резкий прерывистый писк.
Он выбежал в прихожую, тут же вернулся с табуретом в руках и установил его под датчиком сигнализации. Выключил горелку, залез на табурет, чертыхнулся, слез на пол, выхватил из открытого ящика отвертку и опять вскарабкался на табурет. Отклонившись, он отвинтил болты на блоке сигнализации, подхватил его корпус и медленно извлек батарейку.
Писк прекратился. Он облегченно вздохнул и начал поворачиваться.
Стоял он на шнурках.
Он потерял равновесие, свалился спиной на плиту, задел затылком ручку сковородки, основательно приземлился на задницу и крепко пустил газы. Потревоженная столкновением сковорода опрокинулась и залила дымящимся маслом лысину клиента.
Он с воплем вскочил и помчался к двери. Шнурки болтались – но, самое удивительное, он так и не споткнулся.
– Давай за ним, – повелел Смерть. – Если что – действуй. Только осторожно.
Мне было жаль нашего клиента. Конечно, сейчас он как никогда близко подошел к самому спокойному этапу своего существования и, наверное, предпочел бы свалиться в гроб, чем пытаться из него выбраться, – однако я ничего не мог с собой поделать. Я вышел на улицу, следя за каждым его движением, будто надеялся, что его мучениям скоро придет конец, и старался не вмешиваться. Просто наблюдал, как он свернул вправо мимо лужи черного машинного масла и ощупью стал искать бочку с водой.
Я отчаянно боролся с желанием повести его за руку.
Его пальцы ударились о край бочки. Он обхватил ее, погрузил пылающую голову в холодную жидкость и отчаянно ею замотал. Вода пошла волнами, расплескалась на стоявший рядом могильный камень. Спустя несколько минут он вынул голову и сделал три глубоких вдоха. Вся его кожа покрылась небольшими розовыми волдырями. Очки отсутствовали. Я тихонько обошел его. Он вытер глаза и неровной походкой побрел к дому.
– Господи Иисусе!
Все еще пошатываясь от ожога и без очков практически слепой, он ступил в масляную лужу, потерял равновесие, поскользнулся и тяжело приземлился на левую руку. Рукав фуфайки испачкался маслом.
Он со стоном поднялся и потащился к дому. Не отставая ни на шаг, я проследовал за ним на кухню.
Он придерживал ушибленную руку и жалобно скулил от боли.
Окинув полуслепым взглядом хаос на полу, он начал проклинать всех, кого только знал. Потом успокоился, открыл шкафчик возле холодильника и достал из него полупустую пачку сигарет. Сунул сигарету в рот, нашарил коробок, вытащил спичку, чиркнул ею, зажег сигарету. Глубоко затянувшись, он оглядел разруху и снова крепко выругался. Потом прикрыл глаза руками, забыв, что в одной из них держит все еще горящую спичку, и опалил себе правую бровь. Возопив от боли, он выронил спичку. От крика изо рта выскочила горящая сигарета и упала на его левую руку.
Промасленный рукав медленно, но неотвратимо заполыхал.
Он опять выскочил из кухни и повторил свой рейд к бочке. Рука его пылала, как факел, языки пламени тянулись к голове, облизывали и ласкали тело. Смерть, наблюдавший его бегство, подобрал коробок спичек, открыл дверцу буфета под раковиной и бросил спички в мусорное ведро.
Я снова вышел за клиентом на улицу. Он стоял у кадки с водой, погрузив туда руку по самое плечо, лицо исказилось от боли и облегчения. Все его тело содрогалось от страха и холода. Я ощутил неудержимое стремление утешить его, как давным‑давно меня утешала в болезни мама. Но долг требовал совсем иных действий.
Когда мы вернулись на кухню, Смерти на месте не оказалось. Наш клиент окончательно выдохся. Он присел на табурет, с которого свалился пару минут назад, и поставил ноги прямиком в лужу из молока, яиц, меда и масла. Преисполненный досады на собственное невезение, он стянул с себя обгоревшую фуфайку, отшвырнул ее и принялся мыть под краном руки и голову.
Потянувшись за полотенцем, чтобы вытереть лицо, он совершил три роковые ошибки:
Оставил кран невыключенным.
Ненароком повернул вентиль газа.
Уронил на пол длинную цепочку сосисок.
И тут зазвонил телефон.
– Кого это черт дернул? – взревел он.
Я наблюдал за ним с порога кухни.
– Кто это?… Говорите же!… Нашли время шутки шутить, ублюдки… Так. Через пять секунд я кладу трубку… Четыре, три, два…
Он швырнул трубку на место и вернулся на кухню. Запах газа был уже довольно ощутим. Но он этого не заметил, потому что его внимание привлек шум льющейся воды. Он кинулся выключать кран, пока не полилось через край, поскользнулся в луже из остатков еды и подцепил крючками для шнурков связку сосисок.
Телефон зазвонил опять.
– Твою‑то мать…
Клиент и его сосисочный хвост вместе поплелись к телефону.
– Если это опять ты… Ох… Привет. Нет, я как раз думал, что это ты… Нет, нет, все нормально… Да… М‑мм… Полсотни на три тридцать? Да, конечно… Ничего, правда… Просто у меня тут небольшая авария… Да… Подожди, кажется, газом пахнет.
Он метнулся обратно на кухню, а следом за ним разъяренной гадюкой мчались сосиски. Выключив газ, он оставил кухню открытой и толкнул входную дверь, чтобы проветрить дом.
За дверью сидел пес Цербер.
Цербер был голоден. И он любил сосиски.
С трех красных языков текли слюни.

Смерть спустился по лестнице в тот самый момент, когда его питомец ухватился зубами за связку сосисок с маленьким вопящим толстяком на конце.
– Кто ему сейчас позвонил?
– Не знаю, – ответил я. – А кто ему звонил тогда?
Он позволил себе печальную улыбку.
– Кто вы, черт подери? – Клиент уставился на нас со смесью паники и ужаса. Он яростно дергал ногой, тщетно пытаясь стряхнуть с себя три пары цепких челюстей.
– Я Смерть, – представился Смерть, протягивая ему руку.
Мужчина с диким воплем выбежал на дорогу. Цербер не отставал, угрожающим рычанием подтверждая, что не намерен упускать добычу. Невинный участник этого действа, гирлянда из фарша, оказался распят между незашнурованной туфлей и пастью голодного пса.

* * *

– Снова дождь пошел, – заметил Смерть. Зарядил настоящий летний ливень. Гравий кладбищенской автостоянки в одну минуту стал мокрым. Крупные дождевые капли намочили побитую голову нашего клиента равно с тремя головами его монструозного противника, оросили свежескошенную траву, наполнили звенящий воздух тысячей мерцающих искр.
Ценой сосисок человек наконец высвободился из мертвой хватки адского пса и что есть духу побежал вверх по склону к могилам. Цербер счел добычу непозволительно малой платой за все его старания и решительно преследовал беглеца. И у одной из могил на вершине холма они снова встретились. Там продолжился их дикий ритуальный танец – взмахи ног и кружение, сопровождаемые рычанием и нечеловеческими криками. Мы со Смертью медленно брели под дождем следом за ними.
– За что ему такие страдания? – спросил я.
– Правила диктую не я, – ответил Смерть. – Так устроен мир.
– Но ведь все могло закончиться гораздо раньше.
Он обернулся:
– Ему просто не повезло, вот и все.
Трио в составе нашего клиента, сосисок и адской собаки крутилось и вертелось, рычало и сквернословило на вершине холма. Несколько раз они скатывались вниз и начинали вращаться вокруг нас, подобно планетам в поле тяготения двойной звезды; но потом, словно выходя из зоны нашего притяжения, срывались в открытое пространство и продолжали свое бесконечное хаотическое движение. Смерть хранил задумчивое молчание, пока не заметил, что клиент делает пируэт в направлении к свежей могиле.
– Время пришло, – изрек он.
У могилы еще не было надгробия, но на отвале осталась лопата. Цербер зарычал еще громче, применяя один из коронных собачьих приемов, а именно – замотал сосисками из стороны в сторону. Делал он это с такой силой, что его противник потерял равновесие и оступился, оказавшись почти вплотную к яме. Земля была скользкой от дождя.
Мужчина споткнулся.
Чтобы устоять, шагнул назад.
Зацепился о лопату и, выгибаясь, рухнул на землю.
Но земли под ним не оказалось – только черная яма глубиной шесть футов. Падая, он пробороздил головой откос ямы. Тело, чавкнув, приземлилось на дно, вверх полетели брызги, обдав и Немезиду – пса.
Цербер невозмутимо наблюдал за клиентом сверху. Из трех оскалившихся пастей свисала гирлянда розовых свиных сосисок.
– Он спотыкается, падает, ныряет и тонет, – мрачно изрек Смерть, похлопывая пса по средней голове. Мы нависали над ямой, точно грифы. Наш клиент лежал лицом в грязном месиве, судя по всему, без сознания.
– Он умер? – спросил я.
– Скоро. Он захлебнется.
Цербер одну за другой проглотил две сосиски. Смерть стал его дразнить, прикидываясь, что хочет отнять остальные. Сам не зная почему, я спрятал лицо в ладонях.

Апартаменты

Эми позвонила через десять дней после нашей второй встречи и пригласила к себе в ближайшую среду. Это случилось через три недели после ее первого звонка. Квартира располагалась в том многоэтажном доме, где находилось кафе с видом на автостанцию, в котором мы уже дважды встречались. В свете того, что случилось месяц спустя, точнее будет сказать, что это были апартаменты в пент‑хаусе.
Между встречами я думал о ней непрестанно. Чаще всего возникал такой образ.
Падает снег. Мы бредем вдоль реки у северного края луга под самой кромкой густого леса. Черные деревья пробиваются из заснеженной земли, как шипы из ящика для пыток. Неглубокий снег хрустит под ногами, нехоженый, нетронутый. Между стволами деревьев сверкают золотые огни вечера, отражаясь на неровной поверхности речного льда.
– Не знаю, как дальше быть, – говорит она. – Это все не то. Уже все не так…
– А как, по‑твоему, должно быть? – спрашиваю я.
– Лучше, чем сейчас.
– Мы можем все исправить.
– Нет, это все не по мне.

С недавних пор мы переговаривались на особом языке и всячески избегали слов, которые точно обозначали наши истинные чувства. Поначалу это была просто игра, но затем она вышла из‑под контроля и стала нас душить.
– Но чего ты хочешь? – продолжал допытываться я.
– Да все что угодно, лишь бы не это.
Мы стоим на опушке темного леса у замерзшей реки. На точеном лице Эми застыло выражение отчаяния. Ее зубы забавно стучат. На глаза падает черная прядь, и она отводит ее в сторону.
– Что угодно.
Черная прядка падает, и она ее отводит.
Она совсем юная. Короткие, до плеч, волосы цвета воронова крыла. Длинный острый нос, наверное, принадлежал когда‑то сказочной колдунье; узкие алые губы, словно прорезанные на лице, слегка приоткрыты; карие глаза пронзают меня насквозь, призывая к ответу. Но я отворачиваюсь, смотрю в просвет между деревьями, где бежит поземка, потом еще дальше – туда, где виднеется мост. Нам надо вернуться домой и забыть обо всем, но выбранная нами дорога приведет прямо в кафе «Иерихон», где состоится разговор, после которого наши пути разойдутся навсегда.
И я все еще стою там и смотрю, как на ее лицо падает черная прядь. Эми двадцать один год, а вместе мы прожили двадцать восемь месяцев.
На снегу она была прекрасна.

* * *

Я все не мог понять, как она дошла до такого, точнее – что привело к тому, что она вышла замуж за Ральфа. Единственный ребенок в бедной семье, но бедность и одиночество необходимы для пожизненного заключения так же, как и для успешной карьеры в бальных танцах. По‑моему, я не удивился, что она сблизилась с преступником. Когда она жила со мной, ее привлекала моя форма, но перейти на другую сторону закона совсем нетрудно. Хотя, возможно, себе она никогда не позволяла опускаться до того, чем занимался он. А он, должно быть, сразил ее тем, что был страстным любовником и присылал ей розы, мужчиной, который мечтал о детях, но при этом уважал ее независимость. Такой заботливый и нежный тип, кто чутко улавливает, когда можно быть сволочью.
Я же не был ни тем, ни другим, ни третьим. Все время, пока мы жили вместе, я вел себя, как шут гороховый. Часто дурачился, чтобы скрыть подлинные чувства, и смеялся, когда нужно молчать.
Я позвонил по домофону. Ответила Эми – с ноткой сомнения в голосе:
– Это ты?
Я втащил свое оборудование на седьмой этаж, пройдя четырнадцать лестничных пролетов. У меня боязнь лифтов. Эми, как всегда хорошо одетая, открыла дверь и сразу объяснила, что свободного времени у нее всего полчаса.
Апартаменты состояли из семи помещений. Короткая прихожая вела в просторную квадратную гостиную, обставленную в духе «роскошной элегантности», как пишут в бульварных газетах. В равной степени это определяется и как «криминальная показуха». Остальные комнаты примыкали к гостиной. По часовой стрелке (от двери) шли: коралловая ванная, украшенная ракушками, узкая каменная лоджия с видом на площадь, сферическая башня с потолочным люком и коллекцией видеокассет на широких стеллажах, тесная кухня с обеденной зоной и спальня с широкой кроватью под пологом на четырех столбиках. Все пространство квартиры устилал черный густой ковер, похожий на огромную растекшуюся каплю нефти.
Эми говорила быстро, заметно нервничая, металась взад‑вперед по гостиной, точно загнанный зверь, в сотый раз проверяла, все ли в порядке, ждала заверений, что Ральф ничего не обнаружит и что я буду осторожен. В конце концов, она завела меня в спальню и указала на туалетный столик.
– Сюда он даже не подходит. За последние две недели я вынула отсюда кое‑что, вряд ли он заподозрит.
Оказалось, что она сняла ручку с ящика столика, и я установил туда миниатюрную камеру. Ширины отверстия вполне хватало для объектива, а объем ящика позволял разместить в нем остальное оборудование для видеозаписи. Закончив установку и дважды проверив, как все работает, я произнес свою обычную речь.
– Отличного качества не обещаю, но техника сделает свое дело. Позвони мне, как захочешь ее вернуть. Или положи пленку в почтовый ящик.
– А как этим пользоваться?
– Просто включи, – я показал на кнопку, – когда сочтешь нужным.
Я оглядывал эту комнату с ее безвкусной роскошью, смотрел на скрещенные руки Эми, на то, как она пытается не сорваться, слышал страх в ее голосе, когда она меня благодарила и в то же время торопила поскорее уйти, и у меня из головы не выходили два вопроса.
Что ей было от меня нужно?
И что было нужно мне? 

Кактус в кустах

Мы очень поздно и очень долго обедали в индийском ресторане напротив вокзала. Я заказал овощи с карри, а Смерть – несколько мясных блюд. Здесь же я впервые после воскрешения оправился. Когда мы вернулись к машине, уже смеркалось и дождь прекратился. Цербер мирно посапывал на заднем сиденье и не шелохнулся до самого Агентства, где Смерть выволок его из машины и отвел в конуру.
Я извинился и ушел к себе – но перед дверью меня остановили доносящиеся из спальни звуки, которых я не слышал с тех пор, как умер.
Я на секунду замер, затем нерешительно постучал.
– Кто там?
– Это я, стажер.
– Заходи.
Плотные шторы не пропускали в комнату лучи заходящего солнца, но я увидел, что Шкода развалился на кресле и смотрит по телевизору смутно знакомую передачу. Она и оказалась источником странных звуков.
– «Инспектор Морзе» , – пояснил он, не отрываясь от экрана. – Моя любимая серия. Там, где у инструктора по вождению слетает крыша.
Я прошмыгнул между ним и телевизором и присел на край кровати. Не могу сказать, что любил эту конкретную серию или что мне нравился фильм, но все два часа, пока он шел, я хранил вежливое молчание. По странному совпадению, в течение этого промежутка времени я нашел ответ на вопрос, мучивший меня с самого утра понедельника. Наблюдая за экраном, я постепенно узнавал места, в которых побывал за эти три дня, даже то кладбище, где был похоронен. И задолго до того, как кто‑то из персонажей упомянул название города, я вспомнил. Я жил в Оксфорде.
Стало легче, но меня по‑прежнему терзали другие вопросы, к примеру: что случилось с Гадесом? Когда пошли титры, я поднялся и встал у заднего окна, чтобы собраться с мыслями. Шкода выключил телевизор и зевнул во весь рот. Я обернулся к нему и хотел спросить, но тут наступила последняя и самая жестокая фаза действия снадобья Мора.
Я скорчился, зацепился о ножку стола, подался вперед, пытаясь удержаться на ногах, но окончательно потерял равновесие и рухнул на кактус в углу.
Где он, предел невезения?

Четверг
Смерть от машин

Имею мозги, готов к путешествиям

Мой наряд в четверг: традиционный блестящий костюм и белые мокасины, синие трусы с незабудками, носки цвета морской волны с улыбающимися лангустами и небесно‑голубая футболка, скорее вкрадчиво, нежели утвердительно гласящая: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Я оглядел себя в зеркале, висевшем на внутренней стороне дверцы комода, и остался доволен своим новым видом.
Я самый крутой зомби в городе.

В столовой оказалось полно народу. Все агенты собрались за одним столом, всевозможные завтраки покрывали его подобно разноцветной ряске. Единственным свободным местом оказалась табуретка в дальнем углу, на которую, избежав столкновения со Шкодой во время одного из его заходов на кухню, я и сел.
– Как поживает кактус? – спросил Мор.
– Лучше, чем я.
Шкода скрылся за дверью и принес мне тарелку каши и фрукты, после чего снова накинулся на свой натуральный йогурт. Он мне вчера помог – битый час терпеливо вытаскивал из меня пинцетом больше сотни колючек. Остаток вечера я провел под душем, смывая напряжение и приставшие за последние пару дней трупные запахи, а также размышляя над тем, насколько мне симпатична смерть от несчастного случая. Все же именно эпизод с кактусом утвердил меня во мнении, что в случае провала стажировки я не хочу поскальзываться и спотыкаться на обратном пути в могилу. Если пробьет мой час, я бы хотел хоть как‑то подготовиться и проконтролировать это событие.
– Как синяк? – спросил Смерть у Мора.
– Я же рассказывал вчера.
– Разве?
– Да, на собрании.
– А‑а‑а…
Тишина.
– Ну а как он там нынче? – прогремел Война, плюясь копченой ветчиной.
– Уменьшился.
– Что?
– МЕНЬШЕ стал!
– Хм‑м…
Тишина.
– И что ты будешь делать? – подключился Глад.
– Попробую заново.
– Есть идеи?
– Да.
– Ну и отлично.
Тишина.
Сидя за столом, жуя банан и наблюдая за говорящими, я родил удивительно сложную для зомби идею. Я сам не до конца понимал ее смысл и вообще, насколько она интересна, но вот что выдал мой мозг.
Разговор агентов не многим отличался от тех бесед, что мы вели с соседями на кладбище. Он звучал, как слаженный, хорошо смазанный механизм: слова неустанно отбивали нехитрый машинный ритм и достигали максимальной отдачи при минимуме вложений. В гробу – то же самое. Для трупа слова имеют только прямой смысл, иначе объяснения могут продолжаться до самого Судного Дня. Так, например, оболочка – это плотный внешний слой, защищающий уязвимое ядро. Машина – устройство, приводящее детали в движение при помощи механической силы. Гроб – шесть досок, отделяющих мертвеца от грунта. Все просто, никаких метафор или изощренных интерпретаций.
Трупы воспринимают мир без подтекста. Вот почему их никогда не приглашают на вечеринки.
– Чем будешь сегодня заниматься? – спросил у меня Глад.
– Мы пойдем на ярмарку, – сказал Смерть с напускной веселостью. – В костюмах.
– Везет кренделям, – встрял Война. – А нам со Шкодой весь вечер придется устраивать рекламную кампанию в центре города. Поножовщина, пьяные дебоши и прочая дребедень. – В поисках сочувствия он оглядел сидящих за столом. – Ясное дело, мне бы на фронт…
– Ясное дело, – согласился Глад.
– Но раз Шеф сказал отставить беспредел, ничего не попишешь.
– Это не в нашей власти, – утешил Мор.
– Иногда это бесит, к едрене фене.
– Что тут поделаешь? – отозвался Смерть.

* * *

Пока я жил с Эми, оболочка вокруг меня еще не уплотнилась. Эмоции били ключом. Я без устали повторял, что люблю ее, и говорил это искренне. На такое я даже не претендовал в последующих отношениях с женщинами.
Когда же она ушла, я оброс непробиваемым панцирем, который защищал меня от сближения с другими людьми. Встречая чужого человека, я прятался внутрь, встречая потенциальную любовницу, высовывал голову. Но полностью никогда не выходил – я не хотел, чтобы все увидели дрожащего розового обитателя. Меня беспокоило лишь одно: даже пожелай я открыть перед кем‑либо свое нутро, панцирь бы этого не позволил.
За одним исключением.
В ночь моей смерти я стоял в спальне Эми, в ее апартаментах, оттягивая свой уход, всем существом желая побыть рядом хотя бы еще миг. И мой панцирь без предупреждения раскололся.
– Я люблю тебя, – сказал я.
– Не глупи, – ответила она.

* * *

Мор выплюнул кусок чего‑то, что прежде могло быть мясом, овощем, фруктом, бобами или молочным продуктом. Истинную природу куска скрывала тонкая пленка зеленоватой плесени, потемневшей от слюны.
– Что‑нибудь не так? – невинно спросил Шкода.
– Эта еда… – произнес Мор, скривившись. – Она свежая. 
Он выплюнул на тарелку остатки завтрака и затряс головой.
– Ты хотел меня отравить?
Шкода стал отпираться, но Мор все наседал, и вспыхнула ссора. Продолжалась она до тех пор, пока из‑за стола не встал Смерть и, подозвав меня к себе костистым пальцем, не отвел в офис.
– Сделай мне одолжение, – попросил он. – Мне надо подогнать кучу бумажной работы и успеть до вечера проверить информацию по нашему заданию.
Я кивнул.
– Сам я не управлюсь, так ты бы не взялся просмотреть пару досье…
– Каких досье? – вставил я вопрос.
– Жизненных, разумеется…
Порывшись в бумагах, он вытащил листок с именем сегодняшнего клиента и вручил его мне.
– И еще «Механизмы». А именно «Механические аварии». В общем, посмотри детали процедуры. Основное я помню, но ты меня подстрахуешь, если что.
– Где их искать?
– Думаю, их уже перенесли в офис Шефа на третьем этаже. Вот ключ.
Я уже собрался уходить, но Смерть шепотом добавил:
– Да, и еще. Помнится, ты спрашивал о Гадесе… Так вот – не поворачивайся к Войне спиной.

А где Шеф?

Открыв белую дверь на лестничной площадке второго этажа, я увидел тяжелую лестницу, которую вчера заметил мельком. Она спиралью закручивалась вверх и терялась во мраке. Я ощупью двинулся вдоль правой стены, нашарил выключатель и нажал. Под сводами лестничного колодца загорелся мутный свет, очертивший темные контуры ступенчатой спирали. Я медленно поднялся на два витка, и каждый мой шаг гулко раздавался в тишине. Вверху бесшумно покачивалась голая лампочка, отбрасывая тусклый свет на низкую деревянную дверь.
Я тихонько постучал.
И прислушался.
И стал ждать.

Ответа не было, и я постучал еще раз, сильнее. Я ждал, как подобает трупу: тихо, терпеливо, безропотно. Так и не дождавшись ответа, я повернул ручку, открыл дверь и зашел внутрь.
Офис Шефа оказался просторным чердаком с низким потолком и скошенными стенами. Два слуховых окошка напротив двери пропускали редкие лучи света. Комната была пустой, если не считать письменного стола, пары стульев и (как ни странно) барабана для лотереи. Все – мебель, стены, ковер – сплошь белое.
На столе, заваленном чистой бумагой, стоял небольшой компьютер и лазерный принтер, оба выключены. Позади стола находился камин, в котором еще тлели угольки, рядом возвышалась стопка папок, похожих на те, что хранились в архиве на первом этаже. Иных признаков жизни вроде небрежно открытых шкафов, книг с закладками, еды, напитков не наблюдалось.
В стопке я насчитал около полусотни прямоугольных папок – все одинаково серые. Я принялся аккуратно снимать их в поисках названия или имени, упомянутых Смертью. Папка с надписью «Механические аварии», содержащая увесистую подшивку бумаг, нашлась почти сразу. Два часа я провел за чтением этой подшивки, стараясь запомнить каждый листок, с возрастающим предчувствием, что в любой момент может войти Шеф. Поначалу мне было просто интересно его увидеть. Но эта мысль овладевала мной все больше, волнение росло с каждой минутой, под конец я уже робел перед его авторитетом настолько, что руки мои тряслись, и ни о чем другом, кроме страха и ожидания, я уже думать не мог.
Но Шеф так и не появился – я же отыскал лишь единственный абзац, посвященный процедуре:

РЕКОМЕНДАЦИИ ПО ПРОЦЕДУРЕ:

С целью обеспечения успешной реализации смерти клиент должен быть непрерывно сопровождаем на расстоянии от 2,1 до 9,8 м. В процедуру допускается минимальное вмешательство, на усмотрение Агента.

Я продолжил поиск. Солнце пробивалось сквозь окошки, его теплый свет – прозрачный столб пылинок – белым прямоугольником падал на ковер возле стола. Если не считать редкого потрескивания догорающих в камине угольков, в комнате царила тишина. И я сидел в полном одиночестве.
Жизненное Досье лежало в нижней трети стопки. Сто двадцать шесть страниц подробнейшей информации. Я узнал среднюю длину волосяного покрова на лице клиента (4,6 см), расстояние от мочки правого уха до ямочки на подбородке (12,3 см), размеры ногтевой пластинки большого пальца левой руки (1,08 х 1,2 см), размер пениса в эрегированном состоянии (14,9 см), в расслабленном виде (4,4 см), среднее количество веснушек на квадратном сантиметре правого плеча (7) и так далее. Смысл некоторых данных оставался непонятен, к примеру: цвет кожи (49), форма головы (2677), поведенческая модель (823543) и тип телосложения (343). Далее пошли страницы с его психологическим портретом, биографическими сведениями, описанием характера, уровнем интеллекта, а также приводился числовой эквивалент ряда абстрактных категорий – любви, ненависти, смелости и трусости.
Почитав какое‑то время, я расстроился и отбросил папку.

* * *

Мою жизнь тоже можно представить в виде цифр.
В общей сложности у меня было девять любовниц. Самая продолжительная связь – с Эми, длилась она тридцать пять месяцев. Это приблизительно сто пятьдесят недель, или тысяча сто дней, или двадцать пять тысяч часов. Самая короткая связь была с женщиной, которая рассердилась, когда я сообщил ей об одной из своих фантазий. Связь эта длилась всего девять дней, или чуть больше двухсот часов.
Было у меня и любимое число – семь. Я считал его священным и магическим. Верил, что оно принесет мне удачу.
Нет ничего глупее веры.

* * *

Когда я сидел у огня, глядя на тлеющие угли, и размышлял о том, что прочел в досье, со мной случилось нечто необычное. Я на краткий миг освободился из‑под власти смерти и вспомнил, что значит быть живым.
Это был поворотный момент. Как я уже говорил, зомби не относится ни к живым, ни к мертвым, он пребывает в неком экзистенциальном чистилище – состоянии, которое иначе как не‑мертвым не назовешь. Попытаюсь объяснить точнее. Живцы – это те, кто способен в полной мере взаимодействовать с окружающим миром. При желании они могут свободно передвигаться из пункта А в пункт Б, разговаривать друг с другом, заполнять декларации, запускать воздушных змеев, читать газеты, ходить на рыбалку, заниматься сексом, играть в игры, ломать вещи, жечь спички, лазать по деревьям, открывать двери – и так далее, и тому подобное. Мертвецы, в свою очередь, знают о том, что они мертвы потому, что ничего не происходит и не произойдет. 
А зомби, подобно канатоходцу, маневрирует между этими двумя крайностями. Он способен на чувства, но не знает, как их испытать. Может выразить на словах все что угодно, но теряет дар речи под давлением окружающих. Может жить среди живых, но предпочитает безопасность закрытого пространства. Зомби – это труп с некоторыми привилегиями.
И вот теперь я ощутил, каковы эти привилегии. Например, я совершенно свободно сел за стол Шефа и прочел прилепленную к его компьютеру записку «1/12 серии 03/99 все еще не найдена. Подозревается Ш – М.». Так же свободно включил компьютер, проследил за его загрузкой, забыв о невмешательстве в частную жизнь, которому научился под землей. Свободно положил руку на мышь и принялся передвигать курсор по директориям, которые появились на экране:

коды
КОНТРАКТЫ
ЖИЗНЕННЫЕ ДОСЬЕ
ОТЧЕТЫ
КОНЧИНЫ  

Рука спросила у разума, что можно смотреть, а что нельзя. Разум ответил: можно все. Так что я щелкнул по первой категории и поразился скорости компьютера. Он почти мгновенно загрузил базу данных и выдал на экран следующую информацию:

КОДЫ СМЕРТИ, ВЕРСИЯ 08/99

КОД 1: Живец,   чья смерть была успешно реализована согласно процедуре, детально изложенной в директории КОНЧИНЫ  .
КОД 2: Живец,   чья смерть произошла случайно в результате успешной реализации смерти другого живца  . Рекомендованное решение(я): немедленное воскрешение.
КОД 3: Как и 2, но в случае неэффективности обычной процедуры умерщвления. Рекомендованное решение(я): по усмотрению Агента, в соответствующее Жизненное Досье   вносится поправка, или же осуществляется решение Кода 2, далее незамедлительно производится вторая попытка добиться успешной реализации смерти.
КОД 4: Живец,   чья смерть, случайная или иная, не может быть немедленно отменена вследствие непредвиденных обстоятельств. Каковыми являются:
4.1. Кремация.
4.2. Трансплантация или потеря жизненно важных органов, приведшие к немедленной смерти.
4.3. Другие виды разукомплектации тела (взрыв, чрезмерные повреждения, умерщвление дикими животными, выход в вакуум, воздействие кислоты, щелочи и т. п.).
4.4. Потеря соответствующих досье.
4.5. Право трупа на отказ от воскрешения.
Во всех перечисленных случаях обычно наблюдается потеря памяти и/или координации движений пропорционально степени и характеру перенесенной травмы. Рекомендованные решения отсутствуют. Полный список см. Приложение А  .

сохранение печать копирование следующая предыдущая поиск выход

Я снова ничего не понял, но мой разум, пользы от которого всего четыре дня тому назад было, как от медузы на родео, предложил мне продолжать поиски. Прокрутив еще страниц пять, я вышел из этой директории и открыл вторую: «КОНТРАКТЫ». Загрузилась другая база данных, после чего на экране появилось обширное меню. И тут я обратил внимание на слово, которое дважды прозвучало в разговорах со Смертью и Шкодой – «типовой». Щелкнув на этот пункт, я прочел вот что:

ТИПОВОЙ КОНТРАКТ

Типовой Контракт на Воскрешение, юридически обязательный для Агентства и для покойника, именуемого в дальнейшем […], или «покойником». Агентство принимает его на работу в качестве Агента‑стажера с условием недельного испытательного срока. В течение данного периода покойнику гарантируется занятость, условия личной безопасности, материальное обеспечение и другие права, связанные с соответствующими Кодами Смерти, в свою очередь покойник, лишаясь права на погребение, становится на этот срок собственностью Агентства. В конце испытательной недели Агентство обязуется принять решение по результатам стажировки покойника. Если к тому времени его/ее работа будет оценена начальством положительно, ему/ей будет предложено занять место постоянного Агента, обязанности которого оговариваются дополнительно. Если результат стажировки будет признан неудовлетворительным, покойник должен выбрать один из предложенных семи видов смерти, свидетелем которых он станет за время стажировки, и та будет приведена в исполнение вечером, как только покойник примет решение. Все документы и досье, проходящие по этому делу, должны быть возвращены Шефу не позднее следующего понедельника.

N.B. Данный контракт действителен в рамках общепринятых постановлений и условий, предлагаемых Агентством своим клиентам. В силу особого характера определенных Кодов Смерти некоторые пункты могут оказаться неприменимыми. Покойнику дается право отказаться от воскрешения, но об этом следует сообщить четко и ясно до момента подписания контракта. В случае если покойник по окончании стажировки с выбором способа смерти определиться не сможет, надлежащий способ смерти, приемлемый для обеих сторон, выберет от своего имени Агентство. Если же покойник не сможет принять окончательного решения по поводу своей смерти, право на которое даровано его последней привилегией, он должен вызвать на поединок Смерть, в порядке установленной процедуры. Если спорный вопрос не сможет быть урегулирован в ходе переговоров, покойник будет препровожден в кладовку, где, лишенный всяких прав, будет находиться до принятия окончательного решения. Суд, по традиции, ожидается в течение десяти тысяч лет с момента первоначальной смерти.

Подписано:

Агент

Покойник

сохранение печать копирование следующая предыдущая поиск выход

Мое тело отреагировало на новую информацию мощным выбросом адреналина. Именно адреналин дал мне понять, что я нашел нечто чрезвычайно важное, однако что именно, разум еще не понял.
Я стал над этим думать. Вспомнил, что в течение всей взрослой жизни часто искал оправдание своим поступкам. Я убедил себя, что обстоятельства сильнее меня, что выбора нет, что не могу найти время остановиться и подумать о своих действиях. Я доказывал, что если у меня нет времени на размышления, я не могу и отвечать за свои поступки, а раз ответственности нет, то я могу безнаказанно делать все, что вздумается. Каким я был глупым – все равно что труп, который выстукивает свои дурацкие послания соседям.
Выброс адреналина всего лишь отразил тот факт, что любое действие чревато последствиями. А также то, что я поступил, как настоящий болван, когда не подумав подписал в понедельник этот контракт. Но в тот момент, когда мое замешательство и унижение достигли предела, внутренний голос шепнул, что в контракте можно отыскать и выход из этой путаницы.
Я закрыл документ, вернулся в главное меню и кликнул на «ОТЧЕТЫ», затем изучил всю директорию, пока не нашел файл с нужным названием: ПАДЕНИЕ‑08/99.кч. И вот что в нем оказалось:

ОТЧЕТ О СМЕРТИ

Код клиента:  F‑S/ F /5139857
Место смерти:  2‑30‑35/53‑35‑41
Место захоронения:  2‑29‑48/53‑34‑28

ФИЗИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ:

М/Ж:  Женщина
Возраст: 366,961,58 ч.
Рост: 167,75 см
Вес: 49,847 г
Кожа: Цвет 107; Площадь: 14,317 см2
Кровь: Тип А; Объем/Вес: 3,561 мл/г
Жировые отложения: 15%; Содержание воды: 19%
Мышцы: 639 (незатронутых); Вес: 19,939 г
Кости: 206 (повреждения: множественные)
Зрение: 18,9 Л/18,6 П 
Количество волос: 3,109,682
Активных нервных клеток в момент смерти:  11,876,954,117
Потребленные еда/жидкость: 27,540,031 г (Е); 26,316,794 см3 (Ж) 
Вдохов: 291,865,117
Сердечных сокращений: 1,723,968,007
Объем памяти: 71,4% не затронуто
Отличительные черты: шрамы: на левом колене, 3 см; на левом запястье 4…6 см

ОСНОВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ПОВТОРНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ:

Вода: 29,908 мл
Углерод: 8,307 г
Дополнительные вещества: известь, фосфор, сера, железо и т. д. (стандартные следы металлов и минералов).

АГЕНТ:

Смерть, при участии Агента‑стажера

РЕЗЮМЕ СМЕРТИ:

Смерть в результате падения с большой высоты. Без особенностей.
См. файлы: Падение (и т. д.), Самоубийство, Жизненное Досье.

сохранение печать копирование следующая предыдущая поиск выход

Мне понадобилось мгновение, чтобы соотнести эти данные с женщиной‑самоубийцей, но осознание этого меня отнюдь не утешило. Оно лишь усилило тошноту, уже давно подступившую к горлу, и чем дальше я ходил по разным меню, тем отчетливей чувствовал себя существом с другой планеты.

* * *

В самые черные моменты депрессии, наступившей после моего надлома, мир представлялся в виде огромной картотеки. Он выглядел как невероятно большая комната, заполненная гигантскими серыми шкафами, в каждом из которых – миллиарды выдвижных ящиков, в каждом ящике – неисчислимое множество папок, в каждой папке – громадное количество документов. Сеть перекрестных ссылок казалась настолько запутанной, что никому не под силу понять, как хотя бы один ее элемент взаимодействует с другим. Как это возможно? Ведь там содержалась информация начиная с микрочастиц и заканчивая целой вселенной.
И пусть кто‑то утверждает, что находится вне системы, он все равно в нее встроен. Некоторые управляют системой и отвечают за обозначения, классификацию и контроль; остальные же – не более чем набор статистических данных, груда бесполезных документов, запихнутая в шкафчик из костей и кожи.
Кажется, я сошел с ума.

* * *

Как только я услышал, что внизу открыли дверь на лестницу, в моем мозгу заработал таймер. Я быстро выключил компьютер, поднялся и задвинул кресло. Кресло задело стопку папок с документами, и та развалилась. Часть упала на ковер, часть подлетела к огню. Я запаниковал и стал впопыхах собирать документы, пытаясь восстановить прежний вид стопки. Я не знал, что где раньше лежало, но меня не беспокоило, что я могу положить бумаги не в те папки.
С лестницы доносился гулкий стук шагов.
Одна из папок задымилась. Я должен был срочно решать, положить ли ее в стопку и впоследствии отвечать за это, или уничтожить. Я бросил папку на угли и помешал кочергой, чтобы она загорелась. Не знаю, что было внутри – мой контракт, чье‑то Жизненное Досье или список покупок Шефа – но дело сделано, и отступать некуда. Уничтожение информации принесло мне огромное и странное облегчение.
Шаги остановились на верхней площадке лестницы.
Оставшиеся документы я нагромоздил поверх стопки, оставив у себя только Досье. Когда дверь отворилась, я небрежно его просматривал.
– Привет, – произнес Смерть, оглядывая стол, стопку и пылающий в камине огонь – А где Шеф?
– Не знаю.
– Ты закончил?
Я кивнул.
– Но ничего полезного.
– Все равно рассказывай, – произнес он без малейшего интереса.

Крекеры

Эми передала мне видеозапись (но не оборудование) недели через две после того, как я побывал у нее дома. К этому времени мне удалось собрать и задокументировать достаточно улик против Ральфа, чтобы дело можно было считать законченным. Возможно, он засек меня пару раз. Однажды я заметил, что, заворачивая за угол, он мимоходом оглянулся, а на минувшей неделе он слишком часто посматривал в зеркало заднего вида. И все‑таки не прошло и месяца, как я сделал немало видеозаписей и фотоснимков, на которых он сутенерствовал, шантажировал, был с любовницей, недружелюбно кого‑то принуждал. А также – небольшой эпизод пытки на складе. Немного, но вполне достаточно.
А эта кассета меня особенно интересовала. Желание ее посмотреть одновременно пугало и будоражило, но так или иначе устоять перед ним было невозможно. С пленкой частично вернулось чувство контроля, которое я потерял во время своего срыва. К тому же я хотел понять, изменилась ли Эми за эти семь лет, или ее вкусы остались прежними, достигла ли она эмоций такого накала, как ей хотелось. Вопросов у меня было много.
Ответы на них она прислала в плотном коричневом пакете – в первозданном, неотредактированном, нетронутом виде.

Белый шум и расплывчатое бело‑розовое изображение, затем ее руки, удаляющиеся от объектива. Лицо у нее бледное, выражение безучастное. Лишь в широко раскрытых темных глазах застыл страх. Она полностью одета.
– Хуй ли ты, блядь, копаешься?
Она оборачивается и медленно идет к кровати.
– Ложись давай, корова сонная. Кровать с пологом на четырех столбиках.
Полог снизу отдернут. Этот красный полог напоминает мне губы. Она забирается на кровать, словно проникает в собственное влагалище, ложится на спину, головой поворачиваясь в сторону камеры.
– Ну что, порезвимся, лапуля? Я готов. На все.
Несколько минут она лежит неподвижно, даже не поднимая голову, чтобы посмотреть, чем занят Ральф. Но я все вижу. Передо мной приземистый мускулистый мужик, обнаженный по пояс, с густо поросшей черными завитками грудью. Лицо нельзя назвать непривлекательным, но его портят длинный шрам и кривой нос. Голос у него грубый. Я смотрю, как он любуется собой в зеркале, приглаживает волосы, почесывает грудь. Затем достает из кармана четыре куска веревки и бросает их на кровать.
Эми еле заметно вздрагивает.
– В угол, живо. Блядь, ленту хренову забыл.
– Не надо, – говорит она, но он выходит из спальни. Фраза повисает в воздухе, она словно боится, что вернет его назад, сказав хоть слово.
Но он все‑таки возвращается, присаживается на кровать и гладит ее по лицу. Затем достает из‑за спины моток белой изоленты и ухмыляется. То ли непроизвольно, то ли на камеру она произносит:
– Не надо. Я не хочу, не надо…
Он молча берет веревки, привязывает руки и ноги Эми к четырем подпоркам, после чего трижды обматывает ей голову изолентой, заклеивая рот. На каждом витке он бережно придерживает ее под затылок. Закончив приготовления, он берет лицо Эми в ладони:
– Я, блядь, что захочу, то и буду делать. Она стонет, когда он удаляется, потом затихает и лежит неподвижно.
Проходит пять минут. Ничего не происходит. Еще пять. Она продолжает неподвижно лежать. Спустя четверть часа она поворачивает голову – так слабо, что на пленке это едва видно.
– Лежи тихо, блядь. Если я захочу, блядь, чтобы ты на меня пялилась, я скажу.
Проходит еще минута, затем он возвращается и присаживается у головы Эми. Начинает ее целовать через ленту в губы, короткими, колющими движениями, как птица, клюющая зерно. То же самое он проделывает на запястьях и лодыжках, где веревка завязана наиболее туго. К ее рукам и ногам приливает кровь, словно через поцелуи он заражает ее некой болезнью. Она слегка морщится, он это замечает и останавливается.
– Сучка драная.
Проходит еще минут пятнадцать, может, больше. Иногда он к ней подходит, но не касается. Иногда кладет руку на ее лицо, грудь, ноги. И когда она отвечает малейшим звуком или едва заметным движением, он принимает это за проявление желания. «Уже хочешь, да? Еще бы». Когда же она никак не реагирует, он обзывает ее «фригидной блядью» и допытывается: «Кто еще тебя ебет?» или «Тебе меня, что ли, мало? А другого не будет, пока есть я» – и с силой давит на ее лицо, грудь или ноги до тех пор, пока она не начинает стонать от боли. После чего он сразу же прекращает и гладит ее по волосам, повторяя с механически‑неестественной интонацией: «Прости, лапуля, прости, я не хотел». Затем выбегает из комнаты, опустив плечи и понурив голову, словно провинившийся ребенок. Пока его нет, она отчаянно извивается в путах.
Он снова возвращается, неся в руках небольшое белое блюдо. На блюде лежат крекеры, масло и острый нож. Он садится на правый край кровати и начинает жадно поедать крекеры, обсыпая Эми крошками, останавливаясь лишь для того, чтобы бросить в ее адрес очередную колкость или же хлопнуть ее по руке или ноге, словно приятеля в мужской раздевалке. Время от времени он разламывает крекер прямо над ней и, втирая крошки ей в одежду, смеется и говорит, как глупо она выглядит. Но стоит ей начать корчиться, стонать или трясти головой, он останавливается и снова заводит свою извинительную мантру.
Когда крекеры заканчиваются, он берет в руки нож.
– Кроме тебя я никого не люблю, – говорит он. – Правда. Никого‑никого…
И начинает водить лезвием вокруг ее груди, затем ниже, у промежности, приостанавливаясь на особо привлекательных для себя местах; затем проходится вдоль ее ног и рук, медленно, осторожно. Я не могу разглядеть, прикасается ли он к ее коже, или держит нож в миллиметре, не давая ей почувствовать себя в безопасности. Он подносит нож прямо к ее лицу, и я вижу, что лезвие кожи не касается, но останавливается в дюйме от глаз.
– Если ты меня бросишь, я тебя, на хуй, убью… Только проболтайся мне…
Он поигрывает лезвием у рта Эми, почти касаясь кончиком ножа ее ноздрей. Малейшее нажатие – и хлынет кровь. Но этого не происходит. Его движения становятся более угрожающими, подчеркивая намерение, затем он подбрасывает нож, как палку, и ловит за рукоятку.
– Ты, блядь, просто нудная корова. На тебя, блядь, ни один хуй не шевельнется. Но если ты свалишь, я сделаю так, что на тебя ни один мудак и не взглянет.
Видимо, дело близится к финалу. Он срезает веревки, она сворачивается калачиком и содрогается в беззвучных рыданиях. Спустя некоторое время она решает, что все позади, и осторожно отклеивает изоленту, вздрагивая от боли, когда вырываются волосы. Но у него еще кое‑что на уме. Он снимает спортивные штаны, остается в черных плавках и, вынув дряблый кусок плоти, помахивает им перед ней. Ее начинает трясти, а он ребячливо кривляется: «Видишь? Больше не увидишь!» Она не реагирует. Тогда он пожимает плечами и начинает мочиться на кровать рядом с ее головой, брызги летят на ее волосы и шею.
Оттолкнув его, она в ярости срывается с места.
– Псих ебанутый!
– Ты ж так любишь, лапуль.
– Пошел на хуй!
– Сейчас, только покурю.
– Пошел на хуй, я сказала!
Он понимает, что ситуация вышла из‑под контроля, и унижение не позволяет ему ни продолжать в том же духе, ни извиниться. И он переводит струю на ковер, затем, засунув пенис обратно, натягивает штаны и выходит из спальни. В дверях он останавливается и делает попытку вернуть себе статус хозяина положения:
– Вызови уборщицу, и чтобы все тут сверкало. Пока.
Как только он уходит, ее выворачивает всухую. Она берег простыню и, как полотенце, прикладывает к волосам, долго вытирает голову, но тщетно. Она трет снова и снова, пытаясь избавиться от следов и запаха мочи. Потом, видимо, вспомнив, что за ней наблюдают, роняет простыню и быстро подходит к камере. Глаза у нее красные, лицо исказила гримаса отвращения, но на губах блуждает загадочная улыбка.
Рука приближается к объективу, и картинка исчезает сначала в бело‑розовом, потом в белом шуме.

Грохочущий киборг

От Агентства до площади Св. Гила, на которой проходит ярмарка, мы добрались минут за пятнадцать, повторив тот же маршрут, что и в понедельник утром. Единственное различие в том, что сейчас мы переоделись санитарами. Смерть отыскал на складе два зеленых комбинезона и заполнил черный медицинский саквояж оборудованием, не имеющим отношения к медицине. Когда мы свернули на дорогу, ведущую к моей бывшей могиле, я поделился своими чувствами по поводу того, что увидел в офисе Шефа.
– Всех свели к документам, файлам, числам… – начал я. – Это так безлично. Если всех представить в виде набора фактов, разницы между которыми почти не видно, жизнь теряет смысл.
Смерть посмотрел на меня пристально, отчего мне стало неуютно и неловко, и я поспешил продолжить речь.
– Конечно, я плохо помню, каким был при жизни, но то, что я все‑таки помню, для меня многое значит, даже теперь. Я не просто элемент статистики.
– Понимаю тебя, – кивнул он сочувственно. – Более того, я нахожу наши действия по отношению к клиентам все более недостойными… Случай с сегодняшним клиентом лучшее тому подтверждение. Его умерщвление кажется мне излишне жестоким.

* * *

Добравшись до кладбища, мы увидели, что над домами полыхает желтое зарево. По мере уплотнения толпы свет становился ярче. Люди толкались, прокладывая себе дорогу, или же беседовали небольшими группами. Всех затягивало в воронку главной площади – та же участь постигла и нас. На углу маячила высокая спиральная горка, похожая на шпиль затонувшего собора. По ее деревянному желобу, соединявшему небеса с адом, нескончаемым потоком неслась безвольная масса человеческих тел. Хозяин аттракциона, пожилой человек с лицом, напоминающим орех и сплошь покрытым бурыми печеночными пятнами, зазывал прохожих «прокрутиться».
– Смотри внимательно, – приказал мне Смерть. – Он может быть где угодно.
И я стал вглядываться в сотни незнакомых лиц в надежде различить среди них одно‑единственное. Часть людей забралась внутрь «Грандиозной дискотеки на круге», как пафосно назывался двухэтажный волчок, взбалтывавший людей в одно сплошное месиво. На втором этаже собрался круг сквернословов, которые, ошалев от мелькающих разноцветных огней, клубов дыма и грохочущего ритма, извергали оскорбления на скачущую внизу толпу. Другая часть людей зачерпывалась небольшими ковшиками и взмывала в вечернее небо на огромном искрящемся огнями колесе. Их отчаянные крики заглушались вибрирующим ревом допотопного генератора, гулом толпы и несмолкаемой музыкой. Еще часть затянул в себя трясущийся круговорот из музыки и света под названием «Вальсор». Руки служителей обнимали всех подряд за бедра, хватали за шею, влюбленных прижимали друг к другу еще теснее, заставляя людей сходить с ума от удовольствия.
И посреди этого хаоса я наконец‑то увидел его. Высокий бородатый мужчина с пивным брюшком, в розовой футболке и свободных зеленых шортах стоял возле фургончика с фаст‑фудом и уминал дымящийся хот‑дог.
В памяти всплыли несколько фактов из его Досье.
1969 год. Ему два года. Он лежит полусонный у отца на коленях и наблюдает за мерцанием черно‑белых образов на экране телевизора. Показывают космический корабль, похожий на металлического спрута, и двух снеговиков, медленно движущихся по серой темной пустыне. Снеговики переговариваются, правда, губы их не шевелятся, а голоса размыты, как бывает, когда отец говорит с ним по телефону издалека.
Но ему не интересны эти картинки и звуки. Ему даже не интересно, что два человека гуляют по яркому шарику, который светит в ночном небе. Ему просто нравится так допоздна не спать и сидеть в полудреме у папы на коленях.

* * *

– Это он, – сказал я, представив, как отец гладит по голове маленького мальчика, как когда‑то и меня гладила мама.
– Какова рекомендуемая дистанция сопровождения?
– От двух и одной десятой до девяти и восьми десятых метра.
– А как насчет минимального вмешательства?
– Насколько я понял, да.
Закусочная примыкала к огромному райку с дизельным мотором, украшенному грубо намалеванными портретами героических типов с квадратными челюстями, амазонок, великанов, единорогов, слонов, кентавров – все это покрыто толстым слоем желтого лака. Рядом стоял, сложив руки, такой же старый и пожелтевший, как его сипящий инструмент, смотритель органа и улыбался беззубым ртом проходящим мимо людям. У его ног примостился черный седеющий буль‑мастифф, раздобревший на подачках посетителей. Только раек начинал скрипеть и свистеть, движущиеся солдатики били в литавры и не в такт барабанили. Наш клиент и его хот‑дог подошли сюда передохнуть, послушать музыку и поглазеть.
Смерть велел мне присматривать за ним, а сам направился к закусочной, прокладывая путь в толпе и недобро глядя на тех, кто стоял ему поперек дороги. Вскоре он пропал, и снова я увидел его уже около прилавка. Обслуживал его продавец в полосатой розово‑белой куртке и той же расцветки соломенной шляпе. Он выделялся в толпе, как мышь на собрании кошек.
– Вам?
– Мне вон то. – Смерть указал на витрину.
– Жареный пончик?
– Нет. Круглое, на палочке.
– Яблоко в карамели?
– Мг‑м.
– Полтора фунта.
Смерть похлопал по карманам своего медицинского комбинезона, вытащил потрепанную банкноту и ушел, не успел недоумевающий продавец отсчитать сдачу. Когда он вернулся, я поинтересовался, зачем он купил это яблоко, подозревая, что в нашем предприятии ему отведена некая важная роль.
– Я проголодался, – ответил он.

* * *

Ему двадцать один год. Он высокий и красивый и очень гордится своей юной женой, которая дремлет рядом на кровати в номере отеля. Она уже беременна их первым ребенком, девочкой, которая проживет пять лет, после чего умрет от лейкемии. Он нежно гладит живот спящей жены, как его самого отец гладил по голове в ту ночь, когда они наблюдали за высадкой людей на Луну. Он думает о ребенке, пол которого неизвестен, будущее которого он уже распланировал, и который должен вырасти таким же высоким и красивым, как он сам.

* * *

Он отошел от райка, осмотрелся, постоял возле будки с призами и нырнул в толпу. Мы перехватили его у «Поезда с призраками» – громадного черного ангара, стены которого были размалеваны тщедушными флуоресцентными привидениями, жалкими чудовищами в пастельных тонах и бабульками‑ведьмами. Громыхающие двухколесные тележки то и дело забирали из толпы хохочущих пассажиров и кидали их в черную пасть туннеля. На выходе их встречал тощий актер в черно‑белом костюме скелета, который неестественно надсаживался, изображая стоны немертвых. Пока мы ждали, он начал выдыхаться: резкие подвывания и отчаянная жестикуляция перешли в безутешные бормотания и вялое подергивание рук.
Бородач прошел через турникет и забрался в переднюю тележку ближайшего поезда. Смерть купил два билета у человека с лицом, напоминающим творение кисти Арчимбольдо , и мы сели в заднюю тележку. Состав резко дернулся с места. Я оглянулся и увидел, что актер‑скелет выпрямляется после толчка. Потом, как ни в чем не бывало, шагнул назад и вновь принялся выводить публику из душевного равновесия. Поезд вломился в черные деревянные двери – они прищемили нашу тележку, когда мы проезжали.
Свет погас, звуки стихли. Странное слабое эхо голосов и музыки, скрежет и громыхание колес. Я ожидал пластиковых скелетов, трясущих костями в клетках, истекающих кровью оторванных голов, монстров наподобие Франкенштейна, вожделеющих вампиров, воющих вервольфов, резких поворотов тоннеля – или хотя бы несуразный муляж трупа. Но я видел одну пустоту и слышал одну тишину, нарушаемую лишь стуком колес да эхом ярмарочных аттракционов.
Я ждал, когда произойдет хоть что‑нибудь.
Состав вильнул направо, потом налево, прогромыхал прямо, опять повернул налево, качнулся направо и с лязгом остановился. Впереди послышались нервные смешки.
Тишина.
Быстрые шаги в темноте. Чья‑то ладонь шлепнула меня по щеке, затем что‑то мягкое, влажное и клейкое коснулось лба. Я вздрогнул, но все закончилось, так и не успев начаться. Состав снова двинулся и, скрипя, визжа и громыхая, направился к выходу. Передняя тележка стукнулась о вторую пару черных деревянных дверей, и поезд выкатился наружу. Защищаясь от яркого света, я обернулся к Смерти.
Но его место оказалось пустым.
Путешествие от света к свету сквозь тьму. Ожидание того, что должно случиться. Далекие отголоски жизни.
Вот так и живут мертвые.

* * *

Жуткий крик донесся из ангара «Поезда с призраками». Наш клиент, уже вылезавший из передней тележки, замер и обернулся. Вместе с другими пассажирами он стал медленно пробираться к выходу. Все они время от времени оборачивались и недоуменно глядели на качающиеся двери. На лицах читалось ожидание, может, причина крика обнаружится до того, как они растворятся в толпе. Я шел за ними и не понимал, куда подевался Смерть.
Он стоял по ту сторону турникета.
– Долго же ты.
– Куда вы пропали?
Он пожал плечами.
– Вдруг захотелось показать, как следует по‑настоящему пугать людей. Мое единственное развлечение за целый вечер.

* * *

1982 год. Он стоит у постели умирающего деда, еле сдерживая слезы, подступившие к горлу и набегающие на глаза жгучими волнами. Дедушке не суждено увидеть своих правнуков.
– С днем рожденья, – говорит старик. – Ну как оно, в пятнадцать лет?
Подросток пожимает плечами, горе захлестывает его. Он пытается отрастить бороду, но в эту минуту мягкий пушок на щеках и подбородке кажется ему безобразным. Весь мир безобразен и жесток.
Старик понимающе кивает.
– Ни то ни се, верно?
Я уже не могу отличить его воспоминания от своих.

* * *

Солнце отбрасывало длинные косые тени на редкие безлюдные участки площади. В наступающих сумерках разноцветные ярмарочные огни становились ярче. Небо наполнилось темной густой синевой. Смерть придержал меня и показал на аттракцион, которого мы еще не видели. Я расслышал рокот мотора, охи зевак и крики жертв. Две вращающиеся стальные клетки отражали свет. Я заметил, как наш клиент пристроился в очередь.
– Вот та машина, что убьет его, – объявил Смерть.
Это был ужасный грохочущий киборг. Его нечеловеческая часть состояла из динамо‑машины, прочной стальной сетки под вышкой из металлических балок, в центре находилась поворотная штанга, к концам которой крепились две свободно вращающиеся клетки. Его немеханическая часть состояла из двух человеческих существ, добровольно заточенных в этих клетках, оператора и двух помощников. Обе составных части этого конгломерата из стали и плоти были в равной степени ответственны за безупречную работу машины. Когда рычаг вращался, люди в клетках ругались, кричали, размахивали руками и стонали – такова была их роль в общем действе. Когда машина останавливалась, они с облегчением выходили из клеток, но их места с готовностью занимали новые пленники.
Смерть, прищурившись, разглядывал вывеску с названием.
– «Вояджер», – прочел он вслух. – «Рвотная комета с полным оборотом». Звучит аппетитно. «Трусам вход воспрещен».
– Мы собираемся туда?
– Нет, – ответил он с ноткой разочарования в голосе. – Это он собирается.
За один раз запускали только двоих, и очередь продвигалась очень медленно. Наш клиент стоял третьим. Он, казалось, побаивался и, оглядывая окружающих, искал одобрения своему безрассудству. Пока мы за ним наблюдали, «Вояджер» остановился. Двери клеток открылись, наружу выкарабкались довольные посетители, уступив место новой паре. Помощники крепко привязали их кожаными ремнями и захлопнули двери. И вскоре вопящие обитатели клеток кувыркались, словно начинающие акробаты.
Вдалеке распорядитель лотереи «Бинго» выкрикивал цепочки случайных чисел. Рядом с нами белолицый клоун продавал гелиевых попугаев и надувных ящериц на проволоке. Пока гудел аттракцион, я рассматривал толпу и ловил обрывки разговоров. Но вот штанга замедлила движение, кабинки перестали вращаться, стальное основание содрогнулось в последний раз и замерло. Помощники приготовились открыть клетки. Наш клиент стоял, перекатываясь с носков на пятки, и насвистывал.
– Следующий.
Он протянул монеты, прошел за турникет и выбрал ближайшую кабину. Помощники начали стягивать его ремнями и приложили немало усилий, пока обвязали его могучую грудь, живот, бедра и щиколотки. Большей частью им это удалось, и они кое‑как захлопнули дверцу. Оператор запустил машину, и вторая кабина приземлилась на место первой. Пока ассистенты пристегивали второго пассажира, бородатый мужчина непринужденно раскачивался в своей висячей тюрьме.
– Откиньтесь назад, расслабьтесь, и приятного вам полета, – произнес оператор.
И включил машину. Она медленно начала вращаться.

* * *

Ему тридцать два года. Он подходит к кафе и заглядывает в окно, замечает там свою бывшую жену за их любимым столиком рядом с лестницей и широко улыбается. Заходит внутрь, подсаживается к ней и обнимает за плечи.
– Ты прекрасно выглядишь.
Она поворачивается к нему, целует в щеку и достает из сумочки фотографию. На снимке двое ребятишек плещутся в бассейне. Старшая дочка, которой уже нет в живых, и ее младший брат, только научившийся ходить. С мальчиком он видится по выходным и праздникам.
– Я подумала, вдруг ты захочешь взглянуть. Нашла на дне чемодана. Помнишь?
Около часа они вспоминают прошлое. Они по‑прежнему друзья, и то, что она держит его под руку, когда они уходят, вселяет в него надежду. Открывая дверь, он замечает трех мужчин за столиком у окна. Двое – бледный тощий великан и болезненный субъект, покрытый сыпью. – о чем‑то оживленно спорят.
А третий, похожий на ходячий труп, смотрит на него печальным взглядом.

Поворотная штанга поднимала своих пассажиров в темнеющую высь, потом швыряла их назад к земле. Клетки вычерчивали круги в пространстве. Наш клиент кричал и когда взлетал вверх, и когда опускался вниз, его воздушная тюрьма крутилась пропеллером. Его сокамерник издавал вопли ужаса и восторга, когда движение ускорялось. Стальной фундамент зловеще раскачивался, его ритмичные колебания грозили растрясти аппарат на части.
Помощники равнодушно взирали. Оператор прибавил скорость.
Вибрация усилилась, дрожащая опора бешено билась о фундамент. Клетки вращались, словно перекати‑поле. Штанга крутилась, точно крылья мельницы.
Она протянула ему фотографию их детей. Помнишь? 
– Сегодня Шеф позволил себе вольность выкрутить несколько основных болтов, – сказал Смерть. – Теперь недолго осталось.
– Я не могу на это смотреть.
– Так отвернись.
Но я все равно смотрел.
Вдруг у одной из клеток распахнулась дверца. Стукнулась о штангу, с лязгом захлопнулась и снова распахнулась. Толпа разом ахнула; бородач, наш клиент, закричал. Один из помощников, который стоял у аппарата, отчаянно замахал руками и что‑то прокричал оператору, но тот был в шоке от того, что машина дала сбой, и соображал долго. Наконец он вышел из ступора, дернул рукоятку двигателя, перевел ее в нейтральное положение и выключил ток.
Штанга скрипела, замедляя вращение, но сломанная клетка по‑прежнему бешено крутилась в неровном ритме. На первом обороте штанги распахнутая дверца ударилась об опору аттракциона и, когда кабина провернулась, выскочила из петель. Отлетев в сторону, она с лязгом грохнулась возле решетчатой стальной опоры. На втором витке вращение клетки замедлилось, и стало видно, что тело клиента удерживают за талию и щиколотки только два ремня. Голова его безвольно свисала. Он едва держался за прутья кабины, а клетка раскачивалась то в одну сторону, то в другую. На третьем витке ремень на талии оборвался, клиент выпал из кабины и повис, качаясь на ножном ремне. На последнем повороте штанга протащила его сквозь стальную решетку, и тело разорвало на куски.

Танец Смерти

– Давай быстрее, – заявил Смерть. – Мы должны доставить его в Агентство. Шеф что‑то задумал на воскресенье с его участием.
Он достал из своего черного медицинского саквояжа два зеленых мешка для мусора и один протянул мне.
– Выдержит. Тройная прочность.
Время замерло. В мертвом, застывшем воздухе повис гул голосов. Люди, словно манекены, замолкли на полуслове, полусмехе, полувзгляде и смотрели в одну точку.
– Что мне делать?
– Подбирай куски. Сколько найдешь. Смерть стал протискиваться сквозь плотную толпу, повторяя:
– Пропустите меня. Я врач. Пропустите, – и нырнул под турникет. Никто не посмел остановить ни его, ни плетущегося позади зомби, и до сломанного аттракциона мы добрались в считанные секунды. Клетка бородача болталась внизу, вторая клетка зависла на другом конце штанги в самой верхней точке, дверцей к земле, ее обитатель тупо смотрел на леденящую кровь сцену и вопил. Один из помощников, не в силах вынести это зрелище, закрыл лицо руками и отвернулся, другой склонился над расчлененным телом. Рука оператора все еще лежала на пульте.
– Вон там. Живее.
У дальнего края решетки на тротуаре лежала лицом вниз отрезанная голова бородача. Я поднял ее, развернул к себе: один тусклый глаз, раздробленная челюсть, ушей нет, разбитый череп, кожа и борода залиты кровью. Когда‑то это лицо смотрело на людей, ступающих по Луне. Я положил голову в пакет и без сил опустился на колени, в оцепенении глядя на тупые лица в толпе. Смерть гигантским богомолом вышагивал перед ними, нагибаясь за отрубленным пальцем, ухом или клоком волос.
Я вернулся к работе. У операторского пульта, указывая на отвернувшегося ассистента, лежала рука, которая когда‑то гладила живот беременной жены. В прутьях стальной решетки застряло сердце, разбитое в последний раз. На гравиевой площадке я нашел второй глаз, который уже никогда не увидит своего подрастающего сына. Так я собрал все кровавые куски и ошметки, которые только сумел найти, и осторожно сложил все это в пакет.
А потом меня вырвало.

Мой живот и горло жгло от сильнейшей рвоты. Рот и нос наполнились кислотой и острым запахом блевотины, которая выкачивалась из меня, как из насоса. Я и забыл, как это бывает, и насколько такой неконтролируемый процесс истощает и унижает. Когда все прекратилось, я чувствовал себя выжатым, как лимон. Жить не хотелось.
Я все еще сидел, скорчившись, когда надо мной склонился Смерть, положил руку мне на плечо и сообщил, что пора уходить. Я поднял глаза. Пакет, набитый раздробленными и переломанными конечностями, он перекинул через плечо с такой легкостью, словно это был воздушный шарик.
– Кое‑чего тут не хватает, – проговорил он. – Придется Шефу с этим как‑нибудь смириться.
Я кивнул, вытер рот и медленно поднял свой пакет.
– Куда теперь?
Он указал на спиральную горку.
Упершись взглядом в согнутую измазанную кровью спину Смерти, я шел вслед за ним сквозь толпу – мимо «Поезда с призраками» и призовых будок, мимо райка и закусочных, мимо «Вальсора», колеса обозрения и вращающейся дискотеки. Возле спиральной горки он свернул направо, пересек Мемориал жертв войны и прошел через двойные железные ворота на кладбище Св. Гила. На полпути к церкви он приостановился, затем нырнул налево в заросли деревьев, и мы оказались на маленькой поляне.
Там он скинул мешок, открыл саквояж и, кивая себе, принялся извлекать содержимое:
– Жгут. Степлер. Веревка. Очень хорошо.
Я с облегчением сбросил свой груз рядом с его мешком.
– А эти вещи для чего?
– Чтобы собрать его заново, – ответил он.

Он опорожнил оба мешка, затем в приблизительном анатомическом порядке разложил на траве куски тела и нарезал перочинным ножом куски жгута.
– Можешь в этом не участвовать, – сказал он, – но, помогая мне, ты поможешь и себе.
И он оказался прав, как потом выяснилось.
Мы прикрепили степлером единственное ухо к голове. Затем приставили голову к туловищу, к туловищу – руки, к рукам – кисти, к кистям – пальцы. Все внутренности, какие нашли, запихнули в полость груди и живота, наскоро соединили их с помощью степлера и веревки и закрыли дыру. В паху закрепили пенис. После чего приложили к туловищу бедра, к бедрам – колени, к коленям – икры и голени, к икрам – лодыжки, к лодыжкам – ступни. Когда мы добрались до пальцев ног, наше творение имело более‑менее законченный вид. Голова, правда, еле держалась и неестественно скалилась, а вот ноги нам вполне удались.
Сборка близилась к завершению. Мы скрепили его раны степлером, а каждую конечность для пущей надежности туго обвязали веревкой. После чего отошли в сторону и залюбовались полученным результатом.
Я заметил лишь одну неточность.
– Кажется, левая рука вывихнута.
Смерть вправил ее на место.
– Великолепная работа, – сказал он, преклонив колена у лоскутного трупа. – А теперь последний штрих.
И вытащил из санитарной сумки последний сюрприз: бирюзовые гавайские шорты, красные танкетки с белыми шнурками и черную футболку с рекламой «ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННЫЕ ГРОБЫ СО СКИДКОЙ» и номером телефона на спине. Я помог ему одеть труп и устало присел на траву. Сшивание тела, по крайней мере, избавило меня от тошноты.
Но это было еще не все: Смерть приник губами к оскаленному рту трупа и вдохнул в него. Грудная клетка надулась, как воздушный шар, веревки и ленты натянулись до предела. Смерть дохнул в него еще раз, и бородач втянул воздух. Когда Смерть отстранился, грудь трупа поднималась и опускалась уже вполне естественно.
– Поднимайся.
Труп и ухом не повел.
– Ну же, вставай.
На этот раз он послушался, неуклюже сел, затем поднялся на ноги, шатаясь, будто пьяный. Смерть коснулся пальцами его лица и поднял ему веки. Труп безучастно посмотрел на нас, не проявив никакого интереса к окружающему. Он не спросил, что за шум доносится с ярмарочной площади. Он не спросил, почему он на кладбище. Он не узнал свое изувеченное тело. Смерть его была холодна и бесчувственна, словно машина изучила, из чего он состоит, а после выплюнула. Мне стало его жаль, и я ободряюще похлопал его по руке.
– Как мы приведем его в Агентство? – спросил я у Смерти. – Ведь сам он не способен идти.
– Не волнуйся, – ответил он. – Я как раз собираюсь предаться одной из двух своих слабостей.
Смерть поправил свой запачканный кровью костюм, повернулся к трупу и взял его за руку.
– Позвольте пригласить вас на танец.
– Танец – это чего? – тупо произнес труп.

Танец Смерти: методика

Правило 1.  Танец исполняется только в паре. Одним из партнеров в идеале должен быть Смерть, но эту роль может исполнить любой из Всадников Апокалипсиса. Другим партнером должен быть труп, предпочтение отдается свежеумершим.
Правило 2. К рекомендуемым для исполнения танцам относятся: гальярд, менуэт, вальс и квикстеп. Ча‑ча‑ча, ламбада и фокстрот запрещены.
Правило 3. По настроению партнеры выбирают один из рекомендуемых танцев, перечисленных в правиле 2, и совершают ряд танцевальных движений.
Правило 4. Музыкальное сопровождение разрешается, но не является обязательным.
Правило 5.  Танец считается завершенным, если пара достигает конечного пункта следования, или один из партнеров теряет силы, или имеет место несчастный случай.

Смерть взял нашего клиента под руки и принялся напевать знакомый мотив – «Щека к щеке», версия Билли Холлидей. Он даже пропел пару фраз, вальсируя к выходу с поляны, в том же темпе свернул на гравиевую дорожку и выпорхнул за ворота кладбища. Он двигался очень грациозно, чего прежде я за ним не замечал, и непринужденно огибал каждого, кто стоял на пути. Рядом с ним труп имел бледный вид, часто спотыкался и наступал на ноги партнера, невпопад вскидывал пристегнутые руки или попросту сбивался с ритма. Но с его стороны усилий и не требовалось, поскольку вел Смерть.
Они вместе протискивались через самые узкие проходы, скользили между людьми и машинами так, словно не замечали их. Они кружились, вертелись, выгибались и подпрыгивали – труп с каменным выражением, его спутник – с улыбкой конкурсанта. Я едва за ними поспевал, и когда они остановились в ста ярдах от Агентства, догнал их только через несколько минут.
– Он разваливается, – пояснил Смерть. Он подергал бородача за кисти и ноги в тех местах, где лента отстала. Конечности держались буквально на ниточках.
– Танец – это чего? – снова пробубнил труп.
Смерть его проигнорировал.
– Кажется, он уже свое оттанцевал. Помоги мне его дотащить.
Я поддерживал клиента под левую руку, Смерть – под правую. Труп извивался и дергался, бормотал и вскрикивал, но вдвоем нам удалось довести его до входа в Агентство. Мы усадили бородача на тротуар, после чего Смерть сбежал вниз по лестнице, открыл подвал и выскочил наверх. Он даже не вспотел.
– Дальше я сам.
Прислонившись к стене, я наблюдал, как он взвалил труп на плечи и понес в подвал. Труп было запричитал, но, оказавшись в спасительной темноте, затих. Когда Смерть вернулся, я поинтересовался, где он оставил тело.
– В кладовке, – ответил Смерть.

Пламя одинокой свечи

Все три года нашего с Эми романа я ощущал себя живым, как никогда до или после. И если я говорил ей, что люблю ее, это означало многое.
Вот что это означало.
Мне не безразлично, есть ты на этом свете или тебя нет. Мне интересно все, чем ты занимаешься. Я верю, что ты не сделаешь мне больно. Меня тянет к тебе телом, душой, духом, мыслями и чувствами. Мне приятно знакомить тебя с теми, кто мне дорог. Если ты заболеешь, я буду о тебе неустанно заботиться и ухаживать. Я буду с тобой спорить, потому что ценю твое мнение. Ты мне дороже всех вещей, растений, животных и людей. Я не буду ничего от тебя требовать или ставить условия (разве что в пределах разумного). Я пожертвую жизнью ради тебя, хочешь ты этого или нет.
И я не жду взаимности.
Поначалу.

Впервые я признался ей в любви за месяц до того, как мы решили жить вместе. Стояла весна, мы прятались от ливня у реки под кустом бузины. И я не выдержал. Все вокруг было романтичным – плеск капель по воде, струи дождя по листве деревьев. Я взглянул на нее и подумал:
Она – темная комната, в которой вечно горит одинокая свеча. Ее пламя манит, как свет звезды, неизменной, прекрасной и удивительной, но такой холодной и далекой. Она – вихрь в моей голове, неподвижный его центр ждет, пока я найду ее. Она – глубокое темное море, дна которого мне никогда не достать. Но она, словно птица, пропоет себя для меня, и я буду ее слушать.
И я произнес слова, естественные, как само дыхание:
– Я тебя люблю.
Но со временем все тускнеет, ничто не остается прежним.
За семь лет до моей смерти мы с Эми сидели у окна кафе «Иерихон» и отогревались после долгой прогулки по зимнему лугу. Мы вместе уже тридцать пять месяцев. Но мы не смотрим друг на друга, предпочитая прятать взгляды в скользкую серую жижу из снега и воды, которой покрыта улица.
– Это все не то, – повторяет она. – Уже все не так.
Я кивнул:
– Уже давно все не так.
– Ну и что теперь?
– Почему ты не можешь принять меня таким, какой я есть?
– Не издевайся, – резко обрывает она. – Хотя в этом все и дело. Понимаешь, ты не нужен мне такой, какой ты есть. И не был нужен все эти три года.
– А чего ты хочешь? – спрашиваю я.
Я смотрю на ее лицо, обрамленное длинными черными волосами, – на нем блуждает легкая загадочная улыбка. Я одновременно понимаю, что буду любить ее всегда и что наши отношения исчерпали себя.
Почему я это рассказываю?
Потому что труп никого не любит. Он не способен любить. А если все же попытается, то тщетно – он не знает азбуки любви и не понимает ее знаков. Он лишь может выразить самого себя, в надежде, что собеседники его воспримут.
И потому что любовь – это часть той жизни, которой мне так не хватает. Жизни, бесконечно более реальной, чем все, что я испытал потом.

Код 72

– Начну с того, – сказал Шкода, – что Гадес мертв.
В четверг вечером мы сидели в нашей спальне, компанию нам составлял лишь тонкий серп луны. Мои туфли, испачканные кровью, стояли у кровати. Я сидел на письменном столе, руки мои одеревенели после перетаскивания трупа. Из зеленого санитарного комбинезона я уже переоделся в свой обычный сверкающий костюм. Шкода, облаченный в темно‑красную пижаму, улегся в кресло.
– Почему его не воскресили?
– Не положено, – объяснил он. – «Код 72: сотрудник Агентства, умерший в период своей службы. Повторный прием на работу недопустим ни при каких обстоятельствах». Одна из самых дурацких причуд Шефа. К тому же, – добавил Шкода с улыбкой, – у него пропал значок.
– Ну и что?
Он хмыкнул.
– Потерял значок – прощайся с карьерой.
С минуту мы молчали. Потом я пробежал своими семью пальцами по клавишам пишущей машинки, набрав вопрос, который затем задал вслух.
– Как он умер?
Шкода метнул взгляд в угол, где валялся несчастный поломанный кактус.
– Точно никто не знает. Он любил гулять с утра по воскресеньям, пока все спали. Хотел согнать жирок с брюшка. – Он усмехнулся. – Мы его нашли на Порт‑Медоу с вывороченными кишками. То еще зрелище… Он и при жизни‑то красавцем не был. Маленький, толстый, нос крючком, глаза красные, губы тонкие, а еще он зачесывал прядь на лысину. Мы жили в одной комнате – он тогда спал наверху, – но мне он не нравился. У него не было никакого… честолюбия. – Шкода глубже откинул спинку кресла. – Я должен был занять его место. По крайней мере, рассчитывал. Но Смерть решил по‑своему. Все эти полтора месяца он берет на работу один дебильный труп за другим. – Он поднял руку: – Без обид.
Я пожал плечами.
– Да и я вряд ли продержусь здесь долго. Шкода дернул за рычаг, выпрямил спинку кресла и посмотрел на меня.
– То есть, – замялся я, – кажется, я не справляюсь. Пока все молчат, но будет странно, если в понедельник я не окажусь в гробу.
Он кивнул.
– Только если прежде ты не окажешься в кладовке.

* * *

Я вытянулся на кровати, уставившись в деревянные доски над головой, и думал о своем будущем. Шкода забрался на верхнюю полку и при свете ночника читал «Все кончины от А до Я».
– Слушай, – окликнул он невинно, – если ты волнуешься насчет воскресенья – ну если вдруг волнуешься, – я мог бы кое‑что предложить.
Я не знал, что отвечать. Вдруг это уловка. Однако выбора не было, поэтому как можно уклончивей я промычал:
– Угу.
– У меня есть ключи от всех комнат в этом доме, и я в курсе всего, что тут происходит.
– Угу.
– И если мне что‑то надо, я могу это достать.
– Угу.
– В общем, я тут случайно узнал кое‑что, и если хочешь – ну если вдруг, – это может тебе помочь.
Он замолк, соскочил с кровати, включил свет и направился к столику у дальнего окна.
– В общем…
Его прервал одинокий тяжелый удар в дверь.
– Кто там? – встрепенулся Шкода.
– Война. Кто ж еще, по‑твоему?
– Входи.
Дверь заходила ходуном.
– Закрыто, к едрене фене.
Шкода с досадой прищелкнул языком, метнулся к двери и повернул ключ. Зашел Война. Он казался еще громаднее, краснее и волосатее, чем обычно.
– Гребаные правила, тудыть их. – Он пнул косяк, затем шлепнул по спине своего помощника. – Одевайся. Идем гулять.

После их ухода я продолжал лежать на кровати, думая о словах Шкоды. Но недолго. Первое, что я усвоил, став детективом: не придавать большого значения тому, что другие хотят донести до ваших ушей. Но, так или иначе, его слова заставили задуматься о том, насколько в грядущее воскресенье мне будет приятно попасть на растерзание машины.
Ответ пришел очень быстро – но не из головы, а из самого нутра.
И нутро сказало «нет».

Пятница
Смерть от диких животных

А дальше я забыл

Когда я проснулся, крови на туфлях не оказалось. Должно быть, кто‑то ночью зашел в комнату, взял их, тщательно вычистил и утром вернул на место.
Меня разбудил Шкода – он мучил пишущую машинку, медленно и усердно выстукивая по клавишам. Сказал, что пишет обвинительное письмо хозяйке ресторана, куда он вчера вечером пришел устроить погром. Его вышибли оттуда прежде, чем он успел перевернуть хотя бы полдюжины столиков.
– А куда ходил Война? – спросил я сонно.
– Громил соседнее заведение.
Шкода сказал, что, как закончит письмо, сразу спустится в столовую. Когда я уже собрался выходить, он сообщил, что Война роется на складе в поисках снаряжения, а Мор тестирует в лаборатории рвотное снадобье средней силы, так что они к завтраку не явятся. Я поблагодарил его и закрыл за собой дверь.
По пути в столовую мною вдруг овладело одно воспоминание, настолько яркое и сильное, что я застыл как вкопанный. Оно касалось той снежно‑белой женщины, которую я видел во вторник в фойе кинотеатра.

* * *

До моей смерти девять месяцев. Я вглядываюсь в полумрак у дальней стены кафе «Иерихон» в поисках свободного места. За последним столиком замечаю одинокую женщину – ее голова опущена, лицо освещено приглушенным светом. Нахмурив брови, она смотрит в чашку с капуччино и вяло ковыряет шоколадное пирожное с орехами. Поскольку других свободных мест в кафе нет, я подхожу к ней и прошу разрешения присесть рядом.
– Пожалуйста, – отвечает она, – мне все равно.
Ее прямота звучит как вызов. И я столь же прямо говорю ей слова, которые сам однажды услышал во времена своего срыва и которые могли бы вывести ее на разговор:
– Не унывайте – может, все обойдется. Она поднимает глаза и произносит с едкой усмешкой:
– Уже не обошлось.
Глубоко внутри своего панциря я ощутил первое прикосновение любви. Я стал влюбляться в ее темные, пронзительные, печальные глаза, измученную душу и даже в простую черную одежду. И я спросил, как ни в чем не бывало:
– Так что произошло?

Ее звали Люси, и мой роман с ней развивался по той же схеме, что и все остальные за последние два года. Я искал женщину, чтобы воссоздать образ матери и эксгумировать чувство защищенности. Но защищенность вскоре оборачивалась скукой, и я начинал хотеть риска – эмоционального, физического или душевного. Но с риском приходила угроза боли, и тогда я начинал искать пути к отступлению. Порочный круг замыкался.
Должно быть, за последние годы я пресытился окончательно. Я хотел, чтобы все мои отношения походили на контракт. Разговоры, письма, выражения, жесты, прикосновения – все по контракту. Мне хотелось, чтобы условия контракта были настолько продуманы, настолько совершенны, настолько безопасны, чтобы еще до первого поцелуя мы с партнершей лишь зеркально отражали друг друга. Не совершали никаких действий, помимо оговоренных в контракте; каждый только повторял то, что говорил или делал другой. Когда моя любовница наконец дарила мне поцелуй, я тоже отвечал поцелуем, вкладывая в него ровно столько страсти, сколько и она. Когда же она говорила, что любит меня, я, словно попугай, повторял ей эти слова.
Но подобные отношения сродни трупам: чем дальше, тем менее приятными становятся. Пытаясь остановить гниение, кто‑то из нас брал ответственность за пересмотр условий контракта – предлагал варианты новых действий, возможность отказа от чего‑либо или жестко отстаивал свою позицию. Но это не помогало, ведь наша связь представляла собой не более чем ряд контрадикторных поправок и дисклеймеров, приписок и словесных уловок – пока контракт сам себя не изживал.
Как я мог так жить?
Мое тело зомби, все еще неподвижное, свела жестокая судорога. Моя память совершила прыжок вперед во времени от нашей первой встречи.
Пару недель мы с Люси регулярно встречались – поначалу на неформальной основе, потом заключив негласный договор. Я подхожу к моменту, когда выбрался из панциря и сказал:
– Кажется, я начинаю в тебя влюбляться.
– Я тоже, – ответила она.

Еще один скачок во времени. Еще один спазм.
– Я тебя люблю, – говорю ей.
Она улыбается и спрашивает:
– Где ты будешь этой ночью?
От этого воспоминания до сих пор закипает моя кровь зомби.

* * *

– Роботы, – произнес Смерть, когда я входил в столовую. Он завтракал, Глад молча наблюдал. – Долгосрочный план Шефа. Пройдет еще сотни две лет, и они завоюют Землю. Каждый, кто не будет уничтожен, станет их рабом. Каждый, отказавшийся быть рабом, будет уничтожен. Его очередное рацпредложение. Он намерен на три четверти сократить нам нагрузку. На мой взгляд, полная чушь. О… доброе утро.
Я тоже поздоровался, сел за стол и принялся за еду.
– Чем сегодня будешь заниматься? – спросил у меня Глад.
– Не знаю, – ответил я с набитым ртом.
– Тебя вообще ставят в известность?
– Перед выходом на задание.
– А тебе самому не интересно?
– Будто я могу решать.
– Можешь.
Это было неправдой. С того момента, как я покинул гроб, мне предложили возможность выбора лишь в двух ситуациях: в качестве награды я мог выбрать, каким способом умру в конце недели и что мне надеть в тот или иной день. Сегодня, к примеру, на мне красовался тот же костюм и туфли, что и вчера, трусы в красную розочку, носки цвета морской волны, на которых распластались малиновые осьминоги, и кроваво‑красная футболка с лживым девизом: «ТРУПЫ ДЕЛАЮТ ЭТО ЛЕЖА».
– Никто ничего не решает, – сумрачно возразил Смерть. – Мы все кому‑то служим.
Завтрак продолжился в задумчивой тишине, которую нарушил Шкода. Он с грохотом вломился в двери, ухватил банан и объявил, что ему надо на почту.
Смерть кивнул:
– Но не забудь до обеда почистить машину. Чтобы ни единой собачьей шерстинки не осталось. А не так, как в прошлый раз.
Шкода хлопнул дверью.
– Так чем вы сегодня будете заниматься. – повторил свой вопрос Глад.
– Выберемся на природу, – ответил Смерть и обернулся ко мне. – Но перед этим я хочу познакомить тебя с моими друзьями. Они находятся в подчинении Войны, но я иногда беру их, если Шеф заказывает чистую и эффективную смерть. – Он накрыл мою руку ладонью. – Ты нам поможешь их найти?
– А что именно?
– Большой коричневый пакет с маленькой красной буквой… – Он задумался. – Или маленький красный пакет с большой коричневой цифрой.
– Так что именно?
Смерть почесал двумя пальцами подбородок:
– Знаешь, я не помню.

* * *

Еще при жизни моя память постоянно меня надувала. Я забывал то, что хотел запомнить, и помнил то, что хотел забыть. Иногда я забывал, что собирался о чем‑то помнить, и вспоминал об этом слишком поздно. Я не принадлежал к тем редким счастливцам, которые забывают то, что им не нравится, а помнят только приятное. Часто это меня удручало, особенно когда я начинал думать об Эми.
Я не раз хотел улучшить свою память, прочел кучу книг о ее механизмах. Узнал, что ощущения, получаемые через органы чувств, преобразуются в нервные импульсы. Сами импульсы и пути, по которым они распространяются в мозгу, способны мгновенно воссоздаваться – это кратковременная память. Долговременная память образуется в результате повторяющейся передачи импульсов по соответствующим путям, после чего в мозгу образуются постоянные анатомические и биохимические каналы, которые…
Дальше я забыл.

Красная армия

Дверь на склад уже была открыта, и по грудь в куче маленьких коричневых пакетов мы увидели Войну. Тот громко чертыхался.
Смерть кашлянул. Война раздраженно уставился на него.
– Чего надо?
– Пришли предложить тебе руку помощи.
– Сдалась мне ваша рука. Глаза – вот что надо.
– Глаза тоже есть.
Неловкая пауза.
– Я ищу пакет, – мрачно признался Война.
– Какой именно?
– Большой, красный. Не помню, что на нем написано.
Смерть потер подбородок ладонью, оглядывая комнату. Война надул губы, словно ребенок устрашающих размеров, и вернулся к своим поискам.
Склад сверху донизу был забит пакетами, мешками, тюками, свертками, техникой, приборами, приспособлениями, запчастями и просто хламом. Все на этом складе служило опорой всему – вытащишь маленький пакет из какой‑нибудь груды в одном конце комнаты, и в другом конце все рухнет, или достанешь мешок с вершины какой‑нибудь кучи, и вся куча необратимо потеряет устойчивость. Стены и пол скрывались под частями неопознанных объектов, а четыре окна, загороженные штабелями и грудами, почти не пропускали света. Дверь, которая вела прямо в Отделение Болезней, оказалась забаррикадирована шаткими колоннами неподписанных картонных коробок. Я в жизни не встречал более загроможденного, хаотичного и невнятного пространства. Это была самая настоящая пещера контрабандистов, дьявольская мастерская, шалаш чародея. Просто удивительно, как тут можно найти хоть что‑нибудь.
Вот и Смерть столкнулся с трудностями.
– Я не могу поднять этот ящик, – окликнул он Войну. – Ты не видел, как бишь его?…
– Чего не видел? – переспросил Война.
– Как же его… Штукенция. Наподобие рычага.
– Сам толком не знаешь, чего тебе.
Смерть встал с расстроенным видом. Окинул взором склад в поисках предмета своих желаний. Война медленно покачал головой и уставился на него, как на сумасшедшего.
– Вот он, – Смерть зарылся в кучу обшарпанных картонок, извлек небольшой домкрат, подвел его под ящик и приподнял. Затем протиснул руку под самое дно и достал покореженный коричневый пакет.
– Какого цвета, говоришь?
– Красного, – напомнил Война. – И раз в десять больше этого.
– А что в нем? – спросил я.
– Снаряжение, – ответил Война и беспокойно добавил: – Если ты его найдешь, не тряси. А то раздергаешь их к чертям собачьим.
Большая часть хлама не имела обозначения – ни бирок, ни ярлыков, ни этикеток, ни наклеек. Я ограничил зону поиска правой от двери стеной. Сначала перекладывал вещи очень осторожно, но через полчаса бесплодных исканий принялся смело разгребать хламовые джунгли.
– Нашел что‑нибудь?
Смерть склонился надо мной с усталым видом. В левой руке он держал большую банку с консервированной собачьей едой. Правая рука была сплошь вымазана сажей и каким‑то салом. Война все так же энергично рылся в дальнем углу комнаты.
Я покачал головой.
Смерть вздохнул и вернулся к мешкам. Все они были серыми, пустыми и без единой пометки.
На меня снова накатила волна воспоминаний.

Мы с Эми сидим в кафе «Иерихон» и смотрим в окно, за которым идет дождь. Полчаса назад я признался ей в любви под мокрым кустом бузины, а через девять лет за этим же столиком я то же самое скажу Люси. Наши волосы и одежда вымокли. И мы пьем один капуччино на двоих.
– Ты правда меня любишь? – говорит она.
Да, я люблю ее – непреодолимо, словно волна, бегущая к берегу; безвозвратно, будто комета, притянутая звездой; безотчетно, аки пес, смакующий кость; собственнически, вроде клоуна, трясущегося над своей шуткой; наивно, как ребенок, радующийся подарку; безнадежно, как идиот, мечтающий быть гением; забавно, как нога, поскользнувшаяся на банановой кожуре; вызывающе, как кулак перед лицом врага; отчаянно, как голодный, тянущийся к еде.
Я люблю ее меньше, чем мог бы, но гораздо больше, чем могу выразить.
А время все идет.
– Да.
А время все идет.

* * *

– Нашел!
Смерть взмахнул над головой красным пакетом, радуясь совсем по‑детски.
– Э, поосторожней, – крикнул Война. – Он, может, плохо завязан.
Смерть его будто не расслышал, высоко подбросил свою находку, затем кинул ее в центр комнаты. Ярко‑красный пакет размером с овцу упал и заколыхался, точно медуза. На лицевой стороне коричневыми чернилами была кое‑как отпечатана загадочная надпись: «А. М. Числ. 10 000. Обращаться осторожно». В расстроенных чувствах Война бухнул кулаком по башне картонных упаковок, которые внимательно изучал. Башня накренилась, однако устояла.
– Так что же в нем такое? – снова спросил я.
– Наша сегодняшняя миссия, – величественно изрек Смерть, подбирая пакет. – Это и есть мои друзья. Десять тысяч муравьев.
Он развязал шнур и осторожно заглянул внутрь.
– Армия муравьев, если точнее. Пожирают все на своем пути. И беспрекословно подчиняются королеве. – Он улыбнулся Войне.
Война мгновенно перестал дуться и тоже заглянул в пакет. Я думал, что сейчас оттуда хлынет волна насекомых и начнет сеять по окрестностям разруху, но Война нашептал какое‑то успокоительное заклинание, и внутри все притихло.
– Что ты им сказал? – спросил я.
Он взглянул на меня:
– Все равно не поймешь.

* * *

Мой зомбированный разум забит ерундой. То я думаю о любви, то в следующую секунду вспоминаю бесполезные сведения из любимой «Энциклопедии всякой чепухи». Поэтому как только Смерть произнес слово «муравей», мозг принялся искать основные различия между муравьем и трупом. Остановить этот процесс было невозможно. И вот что в итоге получилось:
Муравей может поднимать и переносить тяжести, в триста раз превышающие его собственный вес. Труп не способен поднимать или переносить что‑либо, поскольку он мертв.
У муравья пять носов. У трупа один (да и то не всегда).
Муравьев используют для лечения некоторых болезней. Раствором из муравьиных яиц вперемешку с соком лука излечивают глухоту, а эфирные масла, полученные из давленых красных муравьев, по свидетельствам очевидцев, помогают при обычной простуде. Труп же, со своей стороны, сам является следствием или причиной заболевания.
В поисках воды некоторые муравьи способны прорывать ходы на глубину до восьмидесяти футов. Трупы не могут опуститься под землю ниже шести.
Муравей гораздо меньше трупа.
На что мне сдался такой ум? За что он со мной так?

Тест Роршаха

Тот вечер, когда я пошел к Эми за своим оборудованием, стал вечером моей смерти. До недавних пор зрительные образы, связанные с этим событием, слагались в некую тайнопись, а звуки напоминали беспорядочные эфирные шумы. Но теперь я вижу четкую связь между ними. Я знаю, как я умер.
Стоял сырой вечер позднего лета. После первого звонка Эми прошло семь недель. Несколько дней назад она опять связалась со мной, сообщила, что можно забрать камеру и оборудование, и попросила отчет о расследовании. Я ответил, что работа закончена, и уверил в том, что результатами она останется более чем довольна.
За две недели я, наверное, раз десять пересмотрел кадры со сценой извращенного насилия. Тяга к этой пленке и нежелание признаваться себе в ее истинных причинах подтвердили мое давнее подозрение: я – человеческий паразит. Но это меня не остановило. Не могу сказать, что увиденное хоть сколько‑нибудь возбуждало – я даже не уверен, что двигала мною именно похоть, – но я слишком близко подошел к пониманию своих желаний, и мне стало неуютно. В конце концов, презрев все принципы, я взломал пластиковый футляр, выдрал магнитную пленку и сжег эту улику.
Но не давал покоя последний кадр с ее странной улыбкой. Почему она улыбалась? Пленка не могла стать убедительным доказательством по факту насилия: любой законник сказал бы, что вся сцена представляет собой типичный случай садомазохистской игры, пусть и с некоторым перебором. Тогда, может, Эми улыбалась тому, что получила возможность контролировать Ральфа? Если бы она раскрыла его секрет определенному кругу лиц, то получила бы над ним ответную власть. Но вопрос: насколько сильно эта пленка могла его испугать? Я уверен, что ему куда больше стоило опасаться других свидетельств, которые мне удалось собрать.
Так, может, ее улыбка предназначалась мне? Весьма нескромная мысль… Возможно, Эми в глубине души желала продемонстрировать, как далеко она зашла, как далеко ей удалось раздвинуть границы дозволенного. Вполне вероятно, что этим странным способом она хотела напомнить, каким я был когда‑то, и заставить ревновать к тому, что я утратил.
Но я не ревновал. Я был сам себе противен.

Эми открыла дверь, держа в руках полупустой стакан апельсинового сока. Я заметил, что она сняла оба кольца с правой руки. В гостиной на кофейном столике лежал начатый пакет крекеров «Ритц». Когда она запирала дверь, я обернулся и снова увидел крохотную ямочку у затылка на ее шее. Я увидел, как мой палец ныряет в эту впадинку, пробегает по бугоркам позвоночника и снова ныряет в такую же впадинку на пояснице. Видел, как Эми перекатывается на спину, шепчет слова любви, ощутил ее губы на своих… Но с тех пор прошло семь лет, и сейчас я на дне столь глубокой пропасти, что свет не проникает ко мне.
Я распахнул стеклянную балконную дверь и вышел на воздух, к холодному сиянию луны. Простой узкий балкон с невысоким бордюром из желтого котсуолдского камня – с него открывается вид на пустынную площадь. Я отодвинулся от бордюра. Лишь тонкий слой бетона защищал меня от падения с высоты в семьдесят футов.
Прислонившись к двери, я спиной почувствовал Эми. Обернулся и увидел в ее глазах блики уличных огней. Спросить она решилась не сразу, боясь услышать ответ.
– Ты нашел еще что‑нибудь?
– Нашел, – ответил я.
– Это не совсем то… – Она отвернулась и вздохнула. – Но спасибо тебе.
Я пожал плечами.
– Потому я и здесь.
– Не только.
Ума не приложу, что она вкладывала в эту нарочито двусмысленную фразу. Так она могла выражать свое желание или же просто обольщать. Прочитав на моем лице смущение, она горько усмехнулась и ушла с балкона.
Стал накрапывать дождик.

Мы были влюблены еще со школы. В пятнадцать лет познакомились, дружили до самого выпускного и вскоре полюбили друг друга. Наши дома в Оксфорде стояли в двух милях друг от друга, и я чуть ли не каждый вечер приезжал к ней на велосипеде. А еще я писал письма – дважды в неделю, два года подряд. Страстные письма, полные желания и безграничного восторга.
Первая любовь…

– Улики я оставил в камере хранения вокзала. Там микрокассета и несколько фотографий. – Я протянул ей ключ. – Фотографии запечатаны в коричневый пакет на тот случай, если ты не захочешь их видеть. – Я достал из внутреннего кармана листок бумаги: – Вот список всего, что мне удалось обнаружить. Голые факты – но это должно его убедить.
– Спасибо.
Она спрятала ключ и записку в гардеробе, после чего вытащила мою аппаратуру из‑под стопки свитеров. Я ничего не узнал из ее одежды, и меня слегка уколола ревность. Непонятно, почему.
– Счет я вышлю на следующей неделе… Хотя постой, кто открывает почтовый ящик – он?
Она покачала головой.
– После расчета все, что я снял, на полном законном основании переходит в твою собственность. Разумеется, ты можешь воспользоваться этим и раньше…
Она кивнула.
– Ну, если это все, то я…
– Ты хоть немного скучал?
Ее вопрос застал меня врасплох, но я постарался этого не выдать.
– Ну конечно.
– Мог бы и позвонить. Хотя бы раз…
– Я… исчезал на какое‑то время.
– Я рада, что ты вернулся.
Я почувствовал, что панцирь мой слабеет. Сейчас я играл по ее правилам.
– Ты тоже могла бы позвонить.
Она рассмеялась.
– Ты бы не смог дать мне то, что я хочу. Спорим, даже сейчас…
– Давай не будем об этом.
Хмуро посмотрев друг на друга, мы замолкли и стали слушать, как дождь стучит по круглой башне.

– Почему ты за него вышла?
– Тебя это не касается. – Она встряхнула головой, потом вздохнула. – Это была ошибка… Хотя, конечно, не сразу. – Она улыбнулась. – К тому же я ничего не знала о его прошлом. Он никогда не рассказывал мне. Да и сейчас…
– Но ты же не слепая.
– Тогда он был другим. Просто замечательным. Именно тем, о ком я мечтала.
Молчание и шум дождя.
– Как ты можешь просто лежать, когда он с тобой такое делает? – Отвращение мое относилось к себе самому, к своему желанию.
– Ты же видел, какой он.
– От этого зрелища меня всего переворачивало…
– Мне неинтересно, что с тобой было.
– Не понимаю, что ты нашла в нем.
– Ты не смеешь… – Она делает глубокий вдох, потом стремительно подходит и сжимает мое лицо в ладонях. – Ни слова о нем больше. Не хочу даже слышать.
Она притягивает меня к себе, и мы сплетаемся в поцелуе. Мы сомкнуты лбом, носом и губами, руками и грудью, пахом, бедрами и ногами. Мы целиком поглощены поцелуем, преданы друг другу телом и душой настолько, что становимся единым духом, единым порывом страсти. Ее рот сладок, словно апельсин, и на миг мне представляется, что языки наши – это его плоть, а губы – мягкая гладкая кожура. И когда мы вот так стояли, под светом розовой лампы, мой панцирь треснул.
– Я люблю тебя, – сказал я.
– Не глупи, – ответила она.
Мы лежали в постели, когда вдруг раздался звонок.
– О, черт. Черт. – Она подскочила, оправляя на себе одежду – Это он. Точно он.
Когда я подошел к двери, она уже стояла у домофона.
– Да?
– Это я. Потерял ключи.
– Подожди. Сейчас спущусь.
– На хрена? Открой дверь. – И понизив голос: – Тупая корова.
Она запаниковала.
– Нет. Слушай, а давай мы куда‑нибудь сегодня выберемся. Куда угодно. Давай…
– Ты что, у себя кого‑то прячешь? Если так…
– Нет.
– Ну так открывай, бля, дверь.
Она нажала маленькую черную кнопку на панели домофона, и через секунду далеко внизу раздался звук захлопывающейся двери.
– Быстрее, – дернула меня она, открывая засов. – Скорее уходи.
Я поправил галстук и прислушался к звукам, которых бы сейчас предпочел не слышать. Но что было, то было: с лестницы доносились гулкие шаги.
– Езжай на лифте.
Меня передернуло.
– Не могу.
– Это еще почему?
– Не могу на лифте. Я их с детства…
– Но здесь тебе нельзя оставаться, – перебила она и в панике огляделась. – Он уже заподозрил. Я его знаю. Весь дом обшарит, не иначе…
Я был полностью согласен, но времени на преодоление боязни лифтов больше не осталось. Лифт стоял на первом этаже, а Ральф взбирался по лестнице очень быстро, отрезая мне путь к единственному выходу из дома. Он будет здесь раньше, чем поднимется лифт. Я сказал, что могу просто пробежать мимо него по лестнице. Но Эми покачала головой и выдала ошеломляющее известие.
– Кажется, он знает тебя. Засек во время слежки.
Ничего не поделаешь – пришлось остаться и искать выход из положения. Оружие я не взял, он же, судя по наблюдениям, был вооружен всегда, и это сильно усложняло дело. Но я мог бы рискнуть. Пару раз такое со мной уже случалось.
Она отмела эту идею напрочь, как только я ее изложил.
– Нет. Ради бога. Ты должен уйти. Ты не понимаешь…
Я захлопнул входную дверь и осмотрел гостиную в поисках чего‑то, что могло бы помочь, почти не слушая отчаянные извинения Эми. Я не мог выйти, не мог и спрятаться в квартире. Что же делать?

Дождь стучал по круглой крыше дальней угловой башенки. И я обратил внимание на светлое пятно на ковре – бледный квадрат лунного света, проникающего сквозь потолочный люк. Внутри квадрата плясали странные симметричные тени – это капли дождя текли по стеклу.
То был миг красоты в минуту страха. Квадрат напоминал тест Роршаха, который определяет особенности личности, предлагая увидеть осмысленный образ в абстрактных контурах чернильных пятен.
И видел я только одно – образ собственной гибели.

Секс и Смерть

– Зачем мы все это делаем?
Я сидел на заднем сиденье и глядел в спину Смерти, пока тот говорил. Его черные волосы вились от самой макушки до затылка. Голова Войны была существенно крупнее, в рыжей шевелюре проглядывали ржавые прядки, а завитки волос пружинками усеивали его бычий череп.
– Я уже говорил. Без нас было бы хуже.
Смерть рассеянно погладил подбородок, на какой‑то миг отвлекся от дороги и съехал в придорожную канаву.
– Но как же я раньше об этом не задумывался?
– Бывает, что поделать.
– Никак из головы не выходит.
Он вставил в плеер кассету без надписи, видимо, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. Это оказался пиратский сборник группы «Джой Дивижн», который я слушал подростком. Война сообщил, что это кассета Шкоды, которую он, вероятно, забыл, когда прибирался в салоне. Я почти сразу узнал нехарактерно бодренькую первую песню – «Любовь разорвет нас на части». Никаких глубинных ассоциаций она, впрочем, не вызвала, поэтому я откинулся на спинку и стал смотреть на небо в окне. Мысли мои вновь унесло.
Унесло их в направлении решения, которое придется принимать через два дня: какой метод смерти предпочесть? В начале недели я бы согласился на все, лишь бы вернуться в гроб, но чем больше я видел жизнь вне его стенок, тем яснее понимал, что с этим решением я не должен ошибиться. Однако на данный момент меня не устраивала ни одна из смертей, свидетелем которых я стал.
А если я так ничего и не решу?
– Ты взял муравьев? – спросил Смерть у Войны.
Этот вопрос вернул меня из мыслей о будущем в настоящее. Я снова оказался в мире с грубой обивкой сиденья подо мной, двумя телами впереди, ярким солнечным светом и шумом двигателя.
– Они в багажнике.
– Я не видел, чтобы ты их туда клал.
– Да ты, черт подрал, и не смотрел.
– Я смотрел. Но не помню этого.
– Твой четырехкодовый видел. Спроси у него.
Смерть повернулся ко мне, одновременно надавив на газ и свернув на объездную дорогу.
– Это правда? – спросил он.
– Да, – ответил я быстро. Он повернулся лицом к дороге, затормозил, резко вывернул руль влево и чудом не врезался в фургон с мороженым, который ехал по внутренней полосе движения.
На самом деле я тоже не помнил.

* * *

Стрелка указателя температуры заползла на красную отметку. Из‑под капота со свистом и шипением вырывался пар. Салон заполнился едким дымом. Двигатель по‑прежнему работал вхолостую.
– Эти ваши «метро» – развалюхи дребаные, а не машины, – произнес Война презрительно.
Смерть выключил мотор.
– Она довезла нас куда надо.
– Дерьмо собачье, а не машина.
Он вылез из салона и два раза пнул переднее колесо, потом замолотил кулаком по капоту, оставляя небольшие вмятины. После чего слегка передохнул и выместил злость на заднем бампере.
– Сядь на место. Клиенты могут появиться с минуты на минуту.
Война капитулировал и с надутым видом уселся в машину.
Мы стояли у ворот на краю зеленой лужайки. Впереди виднелся спуск в ложбину и рощица. Справа от низины простирался темный лес, конца и края которого не было видно. Откуда‑то пришло название: «Гора вепря». Однажды я приехал сюда с Эми. Мы болтали о пустяках и занимались на заднем сиденье любовью – да так, что стекла машины запотели.
– А сколько их сегодня? – поинтересовался я.
– Двое, – ответил Смерть. – Мужчина и женщина.

* * *

Он сообщил, что женщине сорок два года, мужчине – сорок девять. Я быстро подсчитал, что если сложить их возраст, они прожили на шестьдесят три года больше меня. Я бы с радостью поменялся с любым из них, лишь бы хоть на четверть часа ощутить вкус жизни.
Они были знакомы девять месяцев. Работали вместе в компании по производству пластмасс. Он – бухгалтер, она – руководитель проекта. В двадцать лет ему хотелось быть художником, но по совету родителей он выбрал более денежное поприще. Она же и в двадцать лет хотела стать руководителем проекта, но не думала, что придется ждать так долго. Оба состояли в браке, но не друг с другом.
С первой встречи у них возник взаимный интерес. Она его покорила своей непоседливостью. Он же привлек ее своим творческим началом. Это начало проявлялось в том, что он рисовал ей шаржики, оставлял записки и сочинял анекдоты. А ее непоседливости хватало как раз на то, чтобы не давать ему расслабиться, но и не раздражать его.
Нескрываемое, неудержимое сексуальное влечение пришло уже потом.
В их офисе работала женщина, покончившая с собой в понедельник. Эти люди хоть и не знали ее толком, но пошли на похороны во вторник – отдать последние почести.
За рулем катафалка с ее гробом сидел компаньон того хронического неудачника, которого в среду затравил Цербер. За исключением того, что один из носильщиков поскользнулся, едва не выронив гроб, особых эксцессов во время траурной церемонии не было.
Седьмым по счету близким другом женщины оказался бородач, изувеченный на ярмарке и пребывающий в настоящее время в кладовке Агентства. Эта женщина классифицировала всех своих друзей согласно сложной системе исчисления характера в целом, чувства юмора, интеллекта, харизмы, социальных навыков, общей гармонии, внешней привлекательности и чистоплотности.
Никто из них не был знаком с той парой, которая могла (или не успела) заразиться болезнью во вторник.

– Сколько вам лет? – спросил я у Смерти.
Мы все еще сидели в машине. Прошло уже полчаса после того, как мы припарковались, и я пытался скоротать время в легкой беседе. Война ковырял в зубах швейцарским складным ножом.
– Для меня этот вопрос не имеет смысла, – ответил Смерть.

* * *

В нашу сторону шли, держась за руки, двое. Мужчина широко улыбался, женщина смеялась. На таком расстоянии слышен был только общий ритм разговора и интонация. Мужчина нес клетчатую серо‑голубую подстилку для пикника. Направившись к лесу, они мельком, ничего не подозревая, взглянули на бежевую «метро» и расцепили руки, только когда перебирались по ступенькам через ограду. Первым поднялся он и обернулся ей помочь. Она, кажется, не возражала. Пока он ею занимался, между двух бугорков его зада скользнул яркий солнечный зайчик.
Смерть кашлянул.
– Последуем за ними.
Они ушли вперед на полсотни ярдов. У мужчины были седые волосы средней длины, жесткие, словно шерсть старой гончей. Волосы женщины были светлыми и волнистыми, как у белого вест‑хайлендского терьера. Он держал себя в сносной форме – для пятидесятилетнего человека, который ведет малоподвижный образ жизни, любит хорошо поесть, частенько выпивает и много курит, забыл о физкультуре и имеет нарушенный обмен веществ. У женщины тоже были излишки веса.
Война вынул из капота пакет с муравьями и поднес его к уху.
– О, они уже щелкают челюстями. Видно, учуяли запах еды.
– Муравьи не чуют запахов, – поправил его я. – Они ищут еду по химическим следам, которые…
Тут меня заклинило, и я безвозвратно потерял мысль.
Мы перебрались через ограду и углубились в лес по следам пары. Деревья – в основном сосны и ели – росли очень плотно, поэтому пришлось идти гуськом. Впереди мелькали силуэты клиентов, которые пробирались между деревьями, поднимаясь по длинному склону. В лесной тиши звенел их веселый смех. Под шелестящими ветвями было прохладно и темно.
– Скоро они сделают привал, – объявил Смерть, упираясь костлявым пальцем в карту. – Тут неподалеку поляна.
Он ткнул куда‑то в зеленое пятно между двумя линиями координатной сетки, где карандашом был нацарапан большой красный крест.
– Они придут на полянку, осмотрятся, пару минут будут целоваться, расстелят покрывало, разденутся и займутся сексом. На каком‑то этапе этого процесса мы выпустим наших друзей. – Он ткнул пальцем в пакет. – И как только муравьи сделают свою работу, надо будет их всех до единого собрать.
Мы зашли в лес еще глубже – Смерть в авангарде, Война прикрывал тылы. Смех умолк, и только ветки трещали под ногами. Лесные сумерки сгустились, ряды деревьев уплотнились. Небо пряталось за высоким сводом ветвей.
– Едрить‑колотить твою мать…
Я обернулся. Зажав рукой левый глаз, Война беспорядочно отмахивался от качающейся ветки.
– Сволочной задрюченный сучок, – продолжал он.
– Что случилось? – спросил я.
– Смотри себе под ноги.
По предложению Смерти, он возглавил шествие и двинулся вперед, прикрывая ладонью задетый глаз и преувеличенно резво уклоняясь от нависающих веток.
Я старался не думать о происходящем. Мы поднялись еще выше, углубились в лес еще дальше, и в голову полезла разная ахинея, как тогда, на складе. Я стал вспоминать все, что в «Энциклопедии всякой чепухи» говорилось на тему секса. Я убеждал себя в том, что это поможет лучше выполнить предстоящую задачу. Однако мне удалось вспомнить лишь разрозненные факты.
У самки кита соски расположены на спине.
В 1914 году на смену корсетам из китовой кости пришли бюстгальтеры.
У четвертого императора из династии Великих Моголов Джахангира было триста жен и пять тысяч наложниц.
Или наоборот?
Пенис гиены, как и человеческий, не имеет кости.
Сифилис передается половым путем, проникая через кожу и слизистые оболочки в кости, мышцы и мозг.
Кардинала Вулси обвинили в том, что он заразил сифилисом Генриха VIII посредством нашептывания на ухо.
И, кстати говоря, существует лишь один вид секса, доступный трупам, – некрофилия. Но всем известно, что мертвые не спариваются.
Ну и к чему это все?

* * *

Когда я вспоминал, что в 1772 году Донасьен Альфонс Франсуа де Сад был приговорен к смерти за «безнравственное поведение» (в своей книжке «Сто дней Содома» он описал около шестисот различных сексуальных техник), мы пробрались через заросли на поляну. Свет после тьмы, простор после плена, теплый ветерок после колкой прохлады. Аккуратная заплатка земли размером с небольшой домик, покрытая редкой травкой и устланная сухой потемневшей хвоей. Мы вышли на поляну, под яркие лучи полуденного солнца, которое, не создавая теней, делало все цвета более насыщенными.
Наша пара тем временем уже переплелась всеми конечностями. Ее руки обвивали его шею, его руки обнимали ее талию. Их лица тоже были тесно прижаты. Когда они отрывались друг от друга, рты их захлопывались, как маленькие розовые раковины, когда же они снова смыкались, губы их словно разрывались по швам. Они бессвязно лопотали, то и дело прерывая свои пневматические лобзания: мокрые десны, блики света на зубах, влажные языки, с которых экстатически стекала слюна.
– Отвратительно, – произнес Смерть мрачно, не обращаясь ни к кому конкретно. – Жалкие потуги избежать забвения.
– Не всегда, – сказал я ему. – Иногда это случается просто так.
– Но это же бессмысленно, – возразил он. – Люди – всего лишь звенья непрерывной цепи бытия. Цепи, в которой нет ни структуры, ни смысла. Твоя смерть ничего не значит. Где‑нибудь выкуют новые звенья, и цепь продолжится. – Он поднял с земли сухой лист и разломил его надвое. – Жизнь так коротка, так зависит от случайностей и обстоятельств, которые неподвластны воле. Она просто иллюзия. – Он отбросил поломанный лист. – Не могу понять, как при этом вы еще и смеетесь.
– Бывают хорошие анекдоты, – сказал я.
– Слушайте, – прервал нас Война, который все еще держался за глаз, – сколько можно, к едрене фене? Муравьи жрать хотят.
– Еще пару минут, – ответил Смерть. – Уже скоро.
Бухгалтер счел, что наступил подходящий момент застелить лесной ковер одеялом. Руководитель проекта оценила, что у данной встречи, проводимой на взаимовыгодной основе, неплохие перспективы. Отказавшись делегировать партнеру ответственность по раздеванию, она сняла блузку, скинула туфли и расстегнула юбку. Он прикинул, что если последует ее инициативе по снятию одежды, то извлечет одну лишь выгоду, и сбросил рубашку, сандалии и широкие штаны. По обоюдному согласию выдержав паузу и решив, что дальнейшее обсуждение или пересмотр условий встречи излишни, они сорвали друг с друга нижнее белье.
Они сжимали и мяли друг друга, стонали, стенали, мычали, рычали, сцепившись, слепившись, скалились, валились, вились, содрогались, трахались, содрогались и трахались, трахались и содрогались. О своей мертвой коллеге они и не вспомнили. Им было все равно, что подстилка такая жесткая. Их не отвлекали иголки хвои, жгучее солнце и запах пота. На это они просто не обращали внимания, потому что в тот краткий, яркий, блаженный миг они жили по‑настоящему.
Я смотрел на них, и от воспоминаний о похоти у меня потекли слюни. Я ощутил в паху неясное томление. Однако приснопамятный дефект моего тела отсекал любую надежду утолить это желание. И все у падали упало.
– Если мы их сейчас не выпустим, они прогрызут пакет к едрене фене.
В борьбе со жгучим полуденным солнцем силы парочки стали иссякать, а желание слабеть. Их стенание, мычание, содрогание и траханье замедлились. Ягодицы счетовода ярко розовели, бедра руководителя проекта дрожали от возбуждения. Они находились на грани между экстазом и рутиной.
– Пожалуй, ты прав.
Война потер глаз.
– Еще бы не прав.
Скольжение и бешеное чмоканье тел замедлилось до ровных фрикций и замерло. Любовники сменили позицию и продолжили встречу на новом уровне.
Затем еще и еще.

Военные трофеи

Они лежали обнаженные, бесцеремонно голые, беззащитные. Глядя на светлый покой их живой сплетенной плоти, я увидел Эми.
Лицо ее – луна с глубокими кратерами очей, детская тарелка с носом‑морковкой, снежный ком с улыбкой из пяти гладышей. Волосы ее подобны межзвездной мгле.
Тело ее – сложение отрицаний: ни маленькое, ни высокое, ни толстое, ни худое, ни красивое, ни безобразное, ни гладкое, ни грубое. Оно – все сразу, оно гибко, как угорь, бледно, как пепел, округло, как прибрежная галька. Я улыбаюсь, глядя на ее бедра с рябью целлюлита, на ее небольшие и широкие забавные ступни, на просвет между большим пальцем и остальными.
Она – это кожа, что ее покрывает, мускулы и кости, что ее поддерживают, жилы, по которым струится ее кровь. Но она – нечто большее, чем сложение этих образов, большее, чем их поверхность и тень.
Она – нечто большее, ведь она – та, кого я люблю.

– Ну вот, – сказал Смерть, – они опять за свое.
Розовые ягодицы и дрожащие ноги еще раз слиплись, от их энергичного трения смазка стала плотной и густой. Я ощутил слабость в животе, покалывание в спине и давление в легких. Меня пугали воспоминания.
– Всякий раз, когда это вижу, меня воротит. – Война передернулся. – Столько сил хратят зазря, к едрене в жопу фене. Так и хочется наподдать.
– Я, признаться, часто задавался вопросом, каково им, – произнес Смерть.
– Пошли бы лучше и подрались с кем‑нибудь.
Смерть пожал плечами.
Война открыл пакет.

Я уже не мог себя контролировать. Дыхание ускорилось, пульс участился, нервы напряглись до предела. Мой закостенелый позвоночник дрожал, желудок подпрыгивал, плечи сотрясались от наслаждения. Ноющая память о сексуальном возбуждении пронзила все тело.
Секс для меня – гораздо больше, чем набор определенных действий. Больше, чем разговор, встреча глаз, прикосновение, поцелуи, объятия, проникновение, пульсация, изъятие, прикосновение, поцелуи, разъединение. Больше, чем просто физическое влечение, расширенные зрачки, открытые рты, вытекающая смазка, экстаз до боли, содрогающаяся от наслаждения плоть, смешные синяки на бедрах, потрескавшиеся губы и спина в ссадинах. Больше, чем химическая основа влечения, больше, чем рутина, его подавляющая, больше, чем рождение и угасание любви и непостоянство времени.
Секс – одна из тех вещей, ради которых стоит жить.
Два последних года своей жизни я хотел с его помощью уничтожить следы невинности, познавая границы собственного вожделения. С его помощью я также мстил: родителям – за то, что не подготовили меня к взрослой жизни, Эми – за то, что бросила меня, и себе – за наивность.
Секс был орудием мести.

* * *

Крупный солдат‑муравей подскочил к моему левому башмаку, поразмыслил, не стоит ли совершить диверсию и отхватить кусок моей воскрешенной плоти, затем бросился выполнять основное задание.
Десять тысяч муравьев ринулись следом.
Я отошел в сторону. Разбухший пакет обмяк, как только красная волна выплеснулась на зеленую гладь леса. Темное покрывало муравьиных тел, сложный организм, состоящий из кусачих кислотных единиц, прогрызало путь к подстилке. Авангард армии незаметно взобрался на бухгалтерскую ступню, покорил вершину пятки, расчистил путь сквозь заросли волос на икрах и остановился в подколенной ложбинке. Рука бухгалтера потянулась смахнуть назойливое насекомое, но это лишь на миг сбило разведчика с пути. Муравьи продвигались вперед, к ним подтягивались новые силы. Они пересекли равнину бедра, перебрались на ягодицы, не обращая внимания на бреющий полет руки противника, захватили весь зад, прорвались через обширную поясницу и двинулись к плечам. Армия переливалась на теле, словно патока, стекала с боков, постепенно перебираясь на пухлые бока женщины. Бурлящая, трепещущая река жизни, заполнив собой все низины и высоты, разливалась и поднималась.
Сигнал тревоги, изданный бухгалтером, и эхом отозвавшийся панический вопль руководителя проекта не возымели действия на атакующих. Они произвели двойной захват и заметно укрепили свои позиции, после чего подавили противников стремительной атакой на руки и шеи. Муравьи оккупировали каждую пядь спорной территории: лезли своим врагам в рот и глотку, буравили кожу, брали их высоты, оскверняли их сокровенные места.
– Пока все идет неплохо, – мирно заметил Война, почесывая висок. – Правда, некоторые больно уж разгорячились – от жары, видать.
Смерть сидел рядом на корточках с выражением глубокого разочарования на лице.
– Я уже не понимаю, что делаю.
– Все как всегда. Завтрак, подготовка, обед, кончина, ужин, сон. Что тут сложного?
– Но ведь должен быть смысл.
Тоска Смерти утомила Войну, и он сменил тему:
– Что сегодня на ужин?
– Не помню.
– Только бы не курица опять.
Смерть взглянул на него безучастно.
Враг рассыпался на два фронта: первый представлял собой вопящий муравьиный ковер, переходящий с места на место (мужчина), второй – визжащий муравьиный ковер, перекатывающийся по земле (женщина). Оба были обречены. Ковер‑мужчина, размахивая трясущимися руками и пошатываясь, продвигался к лесу; ковер‑женщина удачно раздавила часть захватчиков, но совершила роковую ошибку – открыла глаза, на которые тут же накинулись элитные подразделения муравьиной армии.
– Гляди за ним в оба, – велел мне Война, показывая на бухгалтера, бредущего к деревьям. – Если он уйдет далеко, приведи его назад.
– А если они и на меня набросятся?
– Не бойся, – засмеялся он. – У тебя совсем другой запах.
Но повода для беспокойства уже не оказалось. Бухгалтер завалился на землю у края поляны, поверженный массированной атакой. А руководитель проекта, тщетно перекатившись несколько раз, остановилась у наших ног. Попытки сопротивления противника были сломлены, и муравьи одержали блистательную победу.
Они приступили к разделу военных трофеев, поровну распределяя добычу. Медленно, методично армия обдирала полоски кожи и жира, обнажая кровавые клубки мышц, обдирала мышцы, обнажая кости и внутренности, пожирала внутренности, обнажая скелет. Все кости были обглоданы дочиста. Осталось лишь несколько беспризорных клочков волос.
Наших клиентов опустошили, иссушили, выскоблили. От них остались каркасы, модели, чертежи. Воспоминания, отголоски, искаженные копии.
– Смотри‑ка, – произнес Война, – а внутри они все одинаковые, к едрене фене. Значит, все их отличия не в сути. А в отделке.
В ответ меня вырвало. И снова этот жгучий, едкий, кислый запах… Полная опустошенность и желание умереть.
Уже второй раз за последние два дня.

* * *

Безумное пиршество прекратилось. Фрагменты бурой массы стали расползаться. Некоторые муравьиные особи уже скрылись в лесу. Не успел я вытереть рот, как Война вручил мне небольшой коричневый пакет.
– Подбери сперва самых прытких.
Смерть двинулся к левому краю поляны, я – к правому. Война подчищал центр, перешагнув по ходу свежий скелет руководителя проекта. Его техника собирательства заключалась в том, чтобы сгрести как можно больше муравьев своими ручищами и высыпать в пакет. Смерть выдергивал их из травы поодиночке, улыбался каждому перед отправкой в пакет, после чего снова мрачнел. Я вооружился обоими методами, но сгребал, только когда был уверен, что мою воскрешенную плоть не отъедят от моих воскрешенных костей. Это была тяжелая и утомительная работа. Сбор десяти тысяч юрких насекомых любому покажется изнуряющим трудом, а покойнику и подавно.
Через десять минут ползания под палящим солнцем я присел у головы бывшего бухгалтера и положил руку на его оскаленный череп.
Смерть шел ко мне с усталой улыбкой. Он продолжал подбирать муравьев, словно лесные ягоды, и разговаривать с ними. Сев рядом, он приобнял меня за плечи.
– Отдыхаешь?
Я кивнул.
– Отдыхай.
– Почему нужно собрать их всех?
Он улыбнулся.
– Каждый муравей несет в себе маленький фрагмент тел наших клиентов, поэтому важно подобрать всех до единого. В каждом из них часть целого. Миниатюрный слепок. Вместе они образуют систему закодированных сообщений, которые стыкуются, словно части мозаики. Из этих посланий при необходимости можно воссоздать разобранную пару.
– Но даже если подобрать всех муравьев, как извлечь из них то, что они съели?
– Микрохирургия, – ответил он.

Я вернулся к операции по сбору, обползая полянку вокруг и выискивая беглецов. Остановился у скелета женщины и заглянул в безжизненные лунки черепа. Ее голова была совершенно пуста, словно ковш на дне высохшего колодца, ее неподвижные, изгрызенные в бою кости медленно высыхали на солнце. Опустившись на колени, я погладил ее по макушке. Из уголка оскаленного рта выполз солдат муравьиной армии и засеменил по скуле. Ухватив его, я какое‑то время смотрел, как он беспомощно извивается, затем раздавил большим и указательным пальцами.
– Сколько уже собрал? – спросил Война у Смерти.
– Наверное, тысячи полторы. А ты?
– Около семи тысяч, – ответил Война и обернулся ко мне: – Сколько?
– Не знаю, – я заглянул в пакет и покачал головой.
– Ну‑ка дай.
Он выхватил пакет, внимательно изучил содержимое и огласил свой вердикт:
– Сотни три‑четыре, не больше. – Он недобро улыбался, с темных кудрей капал пот и стекал по красным щекам. – Но, по крайней мере, все они живы.
Он высыпал этих муравьев в свой пакет, а мой вернул.
С этого момента я давил каждого муравья, которого находил.

Солнце стало клониться к закату. Тени деревьев наползли на поляну, повеяло легкой прохладой. Я находил муравьев все реже и реже. Пакет Войны весь раздулся от собранной живности.
В голове роились воспоминания, неуловимые, непостижимые образы. Я не знал, относились они к моему прошлому или к тому, что меня ожидает в будущем. Эми, Люси, решение, которое надо принять, загробное существование – все вертелось так стремительно, что сосредоточиться на чем‑то одном, выделить его из хаоса было совершенно невозможно. Эти яркие мелькающие насекомые никак не давались мне в руки.
– Ну что, всех собрали? – спросил Смерть, высыпая своих муравьев в пакет Войны.
Война встряхнул пакет и посмотрел в мою сторону:
– Сколько?
– Четыре.
– Где‑то двадцати не хватает… На одно ухо. Не стоит из‑за этого морочиться.
Я вручил ему собранных муравьев, не сказав, что всех раздавил.
Когда мы покидали полянку, Смерть внезапно остановился и жестом попросил нас подождать. Опустившись на колени, он что‑то подобрал в траве, внимательно изучил и вернул на место.
– Что, еще один? – полюбопытствовал Война.
– Нет, – ответил Смерть.

Окно на крыше

– В соседнем здании должен быть аварийный люк. Несколько ярдов по крыше, не больше. Прошу тебя, иди.
Времени на раздумья или протест у меня в любом случае не осталось. Через пару секунд Ральф будет у двери. Поэтому я поспешил в круглую башню, смахнул со стеллажа пару рядов кассет с порнофильмами и, удостоверившись, что тот стоит прочно, стал на него взбираться.
– Быстрее. Он совсем охренел.
Пока я карабкался, мозг отказался думать на практические темы вроде: а вдруг мне не удастся спастись? Или – как я буду лезть по крыше? Или – неужели головокружение лучше оскорблений и побоев? Вместо этого он меня известил, что данное ругательство из уст Эми я слышу впервые.
Забравшись на верхнюю полку, я оглядел потолочный люк – два квадратных окна, образующих прямоугольник в человеческий рост. Задвижка – вне досягаемости, но не успел я попросить Эми о помощи, как она сама подбежала с длинным деревянным шестом и надавила им на раму.
Люк приоткрылся дюйма на три. Я попытался расширить зазор, но латунные петли не поддавались.
Из передней донеслись глухие удары в дверь.
Оставался один выход – разбить стекло. Ухватившись за верхнюю полку левой рукой, я двинул правой по стеклу, натянув для защиты рукав. Первый удар оказался недостаточно сильным. Второй раз я промахнулся и стукнул по косому потолку, едва не потеряв равновесие. Эми поняла, что я хочу сделать, и тоже попробовала разбить нижнее окно. Стекло треснуло. Она громко выругалась и ударила сильнее. Стекло разлетелось вдребезги.
Рефлекторно отвернувшись, я успел уберечь лицо. Между грохотом разбитого окна и легким хрустом осколков, упавших на ковер, на миг повисла нереальная тишина. В ответ послышались мощные удары кулака в дверь, тот же отборный мат и угрозы, что я записал на микрокассету, лежавшую в камере хранения вокзала.
Дождь падал в черную дыру с острыми краями. Эми слабо улыбнулась мне и направилась к двери. Под ее туфлями потрескивало стекло.
Я вытащил оставшиеся стекла, расчистив себе путь к спасению: деревянную раму площадью два квадратных фута. Руку начало саднить. На тыльной стороне я обнаружил с дюжину мелких порезов и несколько более глубоких ран, из которых торчали осколки. Рукав рубашки был разорван и заляпан кровью. Мелким осколкам я не придал значения и занялся самым крупным, впившимся в запястье. Как только я его извлек, из раны к локтю поползла алая струйка, зловещая в лунном свете. При виде крови мне стало дурно, но я заставил себя не смотреть. Я привстал, продвинулся немного вперед, потянулся к мокрому темному небу и ухватился за оконную раму. От дождя потеки крови превратились в бледно‑розовые ручейки, которые закапали на ковер. Но меня куда больше пугал хлеставший в лицо ливень. Я придвинулся еще ближе к раме и просунул в нее голову.
Мокрый черепичный скат круто шел вниз от потолочного люка и срывался в кромешную тьму. Там, где черепица плавно переходила в плоский тонкий край, угол наклона был не таким пугающим. Я крепко ухватился за раму, не обращая внимания на резь в руке. И в тот момент, когда щелкнул дверной замок, я рванулся вперед, оставив стеллаж внизу. Рама сдвинулась в закрытое положение, и я чуть не отцепился, но быстрым толчком преодолел короткий опасный путь через люк и оказался на скользкой черепице.
Вечер был холодный, сырой и ветреный. Солнце уже село, и скат крыши оказался в глубокой черной тени. Я почти ничего не видел в этом мраке, мною овладели паника и страх – дурманящая смесь головокружения и слепого ужаса. Я сделал три глубоких вдоха и осторожно ступил на скользкий скат, держась кончиками пальцев за раму. Почувствовав себя более‑менее в безопасности, я посмотрел вправо: где круглая крыша башни соединяется с основной крышей? До стыка оказалось чуть больше пяти ярдов, а еще чуть дальше находилось отверстие – не иначе, аварийный выход.
Мне снова стало дурно. Я знал, что, если посмотрю вниз, у меня закружится голова, руки ослабнут и я упаду. И только сейчас, когда уже поздно что‑либо менять, я понял, что принял абсолютно неверное решение.

Из квартиры донесся крик.
– Что тут, блядь, творится?
– Вор! – выпалила Эми, – в ее голосе звучали убедительные нотки страха. – Он хотел…
– Где он? Он трогал тебя?
Тишина, прерываемая всхлипами. Показала она на окно в потолке или нет – путь моего бегства очевиден.
– У него было оружие?
Всхлипы стали громче. Должно быть, она лишь покачала головой, хотя лучше бы кивнула. В моем положении это принесло бы больше пользы.
– Я убью его.
– Нет! – вскрикнула она – Давай вызовем полицию…
– На хуй полицию!
Разговор смолк. Я услышал, как с грохотом распахнулась и захлопнулась дверь, затем раздался лязг металла. Я стал подтягиваться, пока моя голова не оказалась вровень с люком, и заглянул внутрь. Эми сидела на ковре, скрестив ноги, закрыв лицо руками. Ее трясло. Вокруг сверкали осколки. Странно – мне вдруг вспомнилось, что она всегда так сидела, когда была расстроена… Я отвел взгляд и увидел Ральфа. Он шел к люку с алюминиевой стремянкой в руках, словно собирался что‑то ремонтировать. Он заметил меня в окне, и хотя из‑за стука дождя по черепице я не слышал его слов, по губам я прочел вполне отчетливое:
– Мудак.
Я инстинктивно отдернул голову, но из‑за резкого движения потерял равновесие, и рука соскочила с рамы. Я начал неудержимо сползать вниз. Приступ паники полностью лишил меня способности действовать.
Я громко закричал от ужаса.

Глад

Покончив со своей скудной трапезой, я сложил тарелки на поднос. Смерть предложил мне пообедать в столовой, но я предпочел уединение. Я сделал себе тосты и ушел в спальню, надеясь, что еда поможет избавиться от накатывающей тошноты. Но после еды стало только хуже.
Я поставил поднос в центр комнаты. Пол приподнялся ему навстречу. Из коридора долетели раскаты хохота. Смеялся Война. Когда мы возвращались к машине, он запугал ребенка, отнял у него бутылку воды и залил минералку в радиатор «метро». При воспоминании об этом к горлу подступил комок желчи. Я встал, потолок опустился. Я направился к шкафу с одеждой, и на меня со всех сторон медленно двинулись стены, приближаясь дюйм за дюймом; и не успел я открыть дверцу, чтобы выбрать одежду на следующий день, как упал в обморок.

* * *

Меня привел в чувство стук – такой слабый, что я решил, будто показалось, пока не постучали еще раз. Я не отвечал. Я все так же лежал на полу в позе эмбриона. Я видел во сне смерть сегодняшних клиентов, и ощущение от сна не проходило. В душе я понимал, что такой конец – не самая подходящая кульминация моей службы в Агентстве. Разум нашептывал какие‑то дурацкие метафоры: безумная страсть, выход за грань, саморазрушение, но у меня были веские причины не слушать его. Во‑первых, сильное ощущение, что примерно так оборвалась моя жизнь много лет назад, а во‑вторых, мне совершенно не хотелось пережить это снова.
Постучали в третий раз.
– Кто там?
– Глад.
– Минутку. – Я встал на колени, затем медленно поднялся. – Входите.
Он отпер дверь, слегка приоткрыл ее и протиснулся в щель.
– С тобой все в порядке?
– Да, все отлично.
В ответ он мило улыбнулся. Вылитый Носферату под «прозаком».

* * *

Бог, каким я его видел в детстве, был очень похож на Глада. Я не желал видеть Бога в классическом образе седого старичка с пушистой бородой, в длинной белой тоге и кожаных сандалиях. Я предпочитал представлять его утонченным лысеющим джентльменом‑интеллектуалом, небрежно одетым, несколько зловещим, с извращенным чувством юмора… С тех пор я всегда имел собственный взгляд на мир и болезненно воспринимал все, что ему противоречило.

Когда я вырос, мой образ Бога изменился. Постепенно его лицо скрылось под маской – жесткой, с застывшим выражением, огромной и могущественной маской. Лет в пятнадцать я понял, что я больше не вижу самого Бога – лишь его твердокаменную личину. С той поры и до самой смерти я так и не понял, то ли Он умер, то ли просто играет со мной в прятки. Отвлеченная вера у меня еще оставалась – слишком стойким оказался образ джентльмена‑интеллектуала. Но она была очень уязвимой и значения уже не имела.
Вот так. Живешь, умираешь, ищешь истину, а истина в том, чего я по‑прежнему не знаю. Как и все люди, мертвые тоже дожидаются подтверждения, что Бог существует. Жизнь после смерти, конечно, есть, но вот есть ли в ней бородатый в сандалиях, я сказать не могу.
Какое разочарование!

* * *

– Завтра мы будем работать вместе, – сказал наконец Глад.
Он был так бледен, что я заподозрил, не загримировал ли он те места, где оставались хоть какие‑то следы здоровья.
– Решил тебя проведать.
– Нуда…
– Нас толком и не познакомили, – сказал он, протягивая растопыренные пальцы. Его пожатие было таким слабым, будто я пожимал перчатку. – Признаться, друзей у меня немного.
– В этом мы похожи.
Он засмеялся, но так коротко и вымученно, будто вздохнул.
– Тяжело быть зомби, когда привык лежать в гробу.
Я кивнул и сел на кровать.
– Как тебе здесь?
– Даже не знаю. – Я подавил приступ тошноты. – Все такое… запутанное.
– Так всегда. У новых стажеров. Это понятно.
– Но больше всего меня смущает то, почему я здесь. В смысле – почему я?
– Дело случая, – ответил он. – Дьявольская лотерея. Выпал твой номер.
Он облизал губы розовым тонким, словно змеиным, языком.
– И Гадес, конечно. – Он глянул на меня искоса, наверное, пытаясь понять, интересно ли мне.
– Я слышал.
– Разодрали в клочья. Кишки наружу.
– Жуткая история.
– Хуже того. Один из редких способов, которым можно убить бессмертного.
– Бедняга.
Он согласно кивнул и присел на край кресла.
– Темная история. Сначала казалось, что это дело зубов Цербера, но не все так просто. Кто‑то его натравил. – Он понизил голос: – Смерть Гадеса не любил. Не выносил, что тот ходит за ним повсюду. Шкода в то утро приготовил медовый пряник с маком. Наверное, от него до сих пор пахнет… Война вышел к завтраку только в пол‑одиннадцатого. Так и не сказал толком, где пропадал… В одиннадцать Мор играл с Цербером в саду. – Он опять перешел на нормальный тон. – Мог быть любой из них.
– А если это просто несчастный случай?
– Нет. Редкий случай – несчастный.
Я помолчал.
– А чем вы были заняты?
Мой вопрос его не задел.
– Готовил завтрак. Гадес не был мне ни врагом, ни другом. Как и все.
Я подумал, узнаю ли я когда‑нибудь правду о бывшем помощнике Смерти. У меня имелись подозрения, но точные обстоятельства его гибели все еще оставались загадкой.
– Я вижу, ты закончил, – сказал Глад, указывая на поднос. Я кивнул, и он поднял его. Когда он направился к двери, я неудержимо захотел с ним чем‑нибудь поделиться. Я ощутил – без всякой видимой причины – духовное родство с ним.
– Рассказать мой самый любимый при жизни анекдот?
Он остановился. Улыбнулся.
– Люблю анекдоты. Расскажи.
– Значит, так, – начал я, прокашлявшись. – Крокодил заходит в бар и заказывает выпивку. Бармен ему говорит… «Чего морду вытянул?»
Я подождал.
– Когда нужно было смеяться? – спросил он.

Суббота
Смерть от удушья

Семь очей на семь грудей

Проснулся я муравьем.
Меня выпустили из пакета. Разрешили гулять семь дней в пределах одной лесной лужайки. Под началом Смерти я выполнял для Агентства кое‑какую несложную работу.
Если я ослушаюсь, меня раздавят.
Я переоделся и поспешил в столовую, чувствуя себя почти Грегором Замзой из «Превращения». Подойдя к двери, я не услышал ни единого звука. Я робко постучал по деревянному косяку.
Ответа нет.
Я открыл дверь. В столовой ни души. Мой завтрак, состоявший из хлопьев и фруктов, оставили там, где обычно сидел Глад, рядом стоял недоеденный йогурт в стаканчике. Глад читал «Дэйли Телеграф», на второй странице которой я заметил статью с туманным заголовком «Меры безопасности на ярмарочной площади должны быть усилены». У места Войны лежала «Оксфорд Таймс», чья передовица носила столь же расплывчатый заголовок «Полиция озадачена пропажей тела».
– Хм‑мм‑ммм, – послышалось чье‑то мычание.
Подскочив, я опрокинул стул и больно приземлился на свою трехпалую ступню. Я огляделся в поисках врага и с облегчением увидел Шкоду.
Я постарался не выдать своего испуга:
– Ты что‑то сказал?
Он вгрызся в яблоко, отхватил кусок и проглотил.
– Я сказал: «О, это ты».
– Как видишь.
– Садись. Налетай, – любезно предложил он, указав на мою тарелку, и снова скрылся на кухне.
– А где все?
– Уже поели, – прозвучал лаконичный ответ.
– Да. – Интересно, который час…
Шкода выглянул и улыбнулся.
– По субботам собрания начинаются раньше.
Тот факт, что в среду меня пригласили на собрание, а сегодня нет, меня никоим образом не задел. Никогда не испытывал воодушевления, если получал официальное приглашение, и не чувствовал себя отверженным, если не получал.
Эми смотрела на это иначе. Она как‑то объяснила, что приглашение – знак того, что о тебе кто‑то помнит, что ты – не изолированный клочок земли в архипелаге из пяти миллиардов островов. Она считала, что приглашение дает возможность на миг забыть о том, что нам постоянно твердят. О том, что мы – случайная форма жизни на второстепенной планете, которая вращается вокруг тусклой звезды на отшибе галактики миллиардов одиноких солнц, окруженной недружественными соседями по вселенной.
Но я оставался при своем. И даже сейчас, будучи зомби, я предпочитаю позицию мертвых. Они приветствуют одиночество, потому что его не избежать. Их не беспокоит то, чего у них нет, им важно лишь то, что есть.
Если жизнь – вечеринка, на которую их не пригласили, что с того?

– Они обсуждают что‑то важное?
Шкода вернулся в столовую, сел и подхватил связку небольших бананов.
– Дела, большей частью. Смерть зачитывает цифры продаж сувениров под маркой «Агнец с семью очами™» за прошлый месяц. Информация конфиденциальная, потому и меня не позвали. – Держа в руках связку, он снизу очистил банан и быстро откусил его. – А у меня, между прочим, нашлось бы что сказать. Этот апокалиптический бред всем уже надоел. Через пару лет уже никого цеплять не будет.
Я тупо улыбнулся.
Какое‑то время мы молча жевали. На улице стояла жара, сквозь распахнутое окно в комнату периодически доносился шум машин. Поедая хлопья, я наблюдал, как мой сосед по спальне заглатывает один банан за другим.
– Слушай, – снова заговорил Шкода, – хочешь, расскажу кое‑что про Агнца с семью очами? То, что Иоанн забыл написать в своем Откровении?
Я утвердительно промычал, подбирая ложкой последние хлопья.
– Ну… – начал он, поежившись, – еще у него было семь выменей. Охренеть, да?
Я глянул на него – он сжевал последний банан, помассировал живот и громко отрыгнул.
– Не знаешь, чем я сегодня буду занят? – спросил я.
Он усмехнулся.
– Ты, С. и Г. пойдете к П. З. Глад поможет с процессом голодания. Ничего особенного, просто наблюдение. – Непонятно, что скрывалось за термином П. З., но не успел об этом спросить, как он продолжил: – Да, Смерть просил передать, чтобы ты прочел Жизненное Досье в кабинете Шефа, как в четверг. Если тебе это о чем‑то говорит.
Я кивнул.
– Сказал, что ты найдешь, – оно прямо на столе.
Шкода полез в нагрудный карман пижамы, вытащил маленький ключ и протянул мне. Затем взглянул на часы.
– Пойду переоденусь. Война дал задание сделать обход детских площадок. Надо устроить пару‑тройку субботних потасовок. Может, и родители подключатся.
Он потер ладони и вышел из‑за стола, оставив огрызок яблока в стаканчике от йогурта.
Когда он открыл дверь, я принял важное решение. В отличие от Грегора Замзы я решил вернуть свой прежний облик. Букашкой я больше оставаться не мог.
– Помнишь, о чем ты говорил в четверг? Будто у тебя есть то, что поможет избежать могилы.
Его лицо оставалось невозмутимым.
– Помню, конечно.
– Расскажешь?
– Вечером, – ответил он.

Мертвец никчемный

Я отпер дверь кабинета Шефа и уже собрался войти, как из зала совещаний донеслись громкие голоса. Я не устоял перед искушением. В работе детектива самым интересным для меня было подслушивание, потому что подозреваемый непременно рассказывал разным людям разные вещи о себе. Самый захватывающий момент – очная ставка. Кто‑то отчаянно пытается согласовать противоречивые утверждения, кто‑то отрицает свои слова, кто‑то просто разбивает нос обвинителю.
Сейчас я этого не боялся, но прежде чем приставить ухо к двери, я по привычке проверил лестничную клетку и коридор. Первым я услышал Смерть.
– …футболок и молочных продуктов подскочил на двадцать пять процентов из‑за погоды. Объем продаж бейсбольных кепок, мягких игрушек, кухонных полотенец и кружек остается стабильным. Продажи грелок, вопреки прогнозам, падают. А в будущем, согласно маркетинговым исследованиям, хорошо пойдут детские игры на тему Апокалипсиса. Что‑нибудь вроде серии «Агнец с семью очами против Зверя» или ролевой игры «За семью печатями». Шеф даже считает, что неплохая перспектива у солдатиков в виде Четырех Всадников, с оружием и спутниками. Видео и компьютерные игры начнут разрабатываться, как только будет утверждена концепция главных героев.
– Все это, конечно, очень интересно, – перебил его Мор, – но не пора ли нам переходить к другим вопросам? До обеда я должен провести пару тестов.
– Неужели? – парировал Смерть – И как поживает твой синяк?
– Почти пропал. Странно.
– Значит, не получилось?
– Я еще не закончил испытания. Первичные результаты были просто поразительными. Гораздо лучше, чем мы ожидали.
– Но ничего не получилось?
– Он распространялся очень широко. Полное покрытие туловища. И сильная боль.
– А потом исчез?
– Да.
– Значит, не получилось.
– Да, в конечном счете, нет…
Я отошел от двери. Единственный недостаток подслушивания заключается в том, что чаще всего слушаешь всякую ерунду.

Я поднялся по спиральной лестнице и вошел в кабинет Шефа. Лучи утреннего солнца били в окна мансарды, и я зажмурился от ослепительной белизны комнаты. Я подошел к письменному столу, на котором сегодня стояли только компьютер, принтер и лежала зеленая папка. Огонь в камине давно потух. Стопки досье уже не было.
В папке лежало Жизненное Досье. Я раскрыл его, просмотрел три столбика цифр и закрыл – просто не мог читать две сотни листов сухой статистики. Я убрал документ в папку и побродил по кабинету, ни о чем особенном не думая, наслаждаясь одиночеством. Покрутил ручку лотерейного барабана, прислушался к звуку шаров. Раз десять опустил и поднял жалюзи. Сел за компьютер, но не почувствовал желания найти еще что‑либо о себе или своих работодателях. Не знаю, почему. Апатия и пустота.
Вот что всегда чувствуют мертвые – пустоту. Иногда они хотят об этом кричать, хотят напугать живых, разнести весь мир на куски. Но их никто не слышит. И они продолжают ощущать пустоту.
А сейчас было не так. Сейчас я ощущал меланхолическую опустошенность, свойственную живым.
Я лежал, закрыв глаза, в теплом квадрате света на ковре, то погружаясь в грезы, то выныривая. Я казался себе мечтателем, героем средневековой поэмы «Жемчужина» , которую прочитал в школьной библиотеке. Поэма раскрывала в форме видения религиозные и философские истины. Я пересказал себе историю Лазаря, подставив Смерть вместо Иисуса, а себя самого – вместо старца. Мне вспомнился Билли‑Враль  из одноименной книги, который с помощью живого воображения уходил от невыносимой реальности. И, естественно, на поверхность сознания всплыли обломки моего давнего крушения.
Мне вспомнился разговор с Эми, когда я в последний раз говорил с ней как любовник. Нас разделяли шестьдесят три мили – в то время она жила в Лондоне, где нашла работу, не помню, какую. Мы общались по телефону, я не видел ее уже два месяца с момента последнего разговора в кафе «Иерихон». Перед тем как положить трубку, я признался, что после нашей разлуки внутри ощущаю пустоту. И попытавшись хоть немного заполнить этот вакуум, добавил, что люблю ее.
– Почему? – спросила она.
Я положил трубку, не зная, что ответить.
Я не знаю ответа и по сей день.

Чем дальше я углублялся в прошлое, тем больше становилось обломков.
Я впервые заговорил с Эми в гостях у нашего общего друга. Он устроил большую вечеринку, на которую пригласил весь наш класс – даже меня. Помню старый магнитофон, большой запас выпивки и следы рвоты на коврике уборной. Где‑то в середине вечера я увидел ее. Она сидела на полу спиной ко мне, скрестив ноги по‑турецки, в синих джинсах и белой футболке. Мы виделись в школе, но я был слишком замкнут, чтобы просто так подойти к ней, она же особого интереса ко мне не проявляла. Но тут она обернулась и перехватила мой взгляд.
– Привет, – улыбнулась она.
– Здравствуй, – ответил я.
– Я – Эми.
– А я… очень рад с тобой познакомиться. Она засмеялась, хотя я не собирался шутить.
Ее смех спас мне жизнь, потому что накануне я решил покончить с собой. Это нормально для подростка, и я не стал бы упоминать об этом, не будь все настолько серьезно. Меня побудило к этому не отсутствие цели, не страх того, что в будущем грядет хаос, не чувство, что рушится знакомая картина мира, – как у всех обычно бывает. Вместо этого я неожиданно явственно осознал, что жизнь – вовсе не уютный тесный мирок, как я считал, глядя на своих родителей. Мне пришло откровение, где будущее предстало не как продолжение абсолютно счастливого детства, но в виде ужасной гидры, выползающей из мглы. Ответственность, сексуальность, самосознание, искушенность, власть, самоопределение, смертность – эти абстрактные понятия, о которых писали в книгах, слились в одну злобную тварь с семью змеиными головами, от которой спастись было невозможно. И от страха перед ней я захотел себя убить. Помню, как по дороге в ванную я все твердил: «Хватит с меня, не могу больше…» Мне хотелось вспороть вены и растаять в забытьи – я уже представил, как хлещет кровь. Но в ванной я обнаружил, что с недавних пор отец стал пользоваться электробритвой, и поэтому пришлось прожить еще день – день, который принес мне смех Эми, потом ее дружбу и, наконец, ее любовь… Но после того ужасного откровения я так и не смог позабыть о гидре, что затаилась во мгле, а счастье всегда казалось весьма условным.
Должно быть, суицидальные наклонности коренились в моем одиночестве. В годы отрочества я ощущал себя ущербным, ненужным и незаметным. Над моими анекдотами никто не смеялся, я же злился на любую шутку в свой адрес, мои слова оставались без внимания, а присутствие – незамеченным. Я не был одаренным. Любознательным и начитанным – да, но отнюдь не вундеркиндом, а частые болезни помешали и физическому развитию.
На очереди старые обломки. В детстве я потому часто болел, что мама не пускала меня к другим детям. В итоге иммунная система так ослабла, что в детском саду ко мне липли все болезни. В больнице я лежал почти каждый месяц, а в три года чуть не умер – на двадцать пять лет раньше срока.
Но зачем я родился? Единственный разумный ответ – так захотели мои родители. Не будь у них этого желания, я бы никогда не болел, не читал бы книг, не хотел бы убить себя, не был бы неуклюжим или счастливым. Я бы не встретил Эми, не имел бы любовниц, не стал бы детективом. И не скользил бы по мокрой крыше оксфордской высотки поздним летним вечером, вопя от ужаса.
Вывод очевиден: я обречен умереть лишь потому, что моим родителям было угодно, чтобы я жил.
Это и есть смысл жизни?

На крыше

Я рванулся к люку, но пальцы лишь беспомощно ударились о мокрую раму. Тысячу мгновений этой первой секунды я верил, что смогу удержаться; но тело мое, с каждым мигом ускоряясь, сползало по серой черепице, по крутому гладкому скату, все быстрее и быстрее. В лицо хлестал ветер с дождем. Я цеплялся руками и ногами за мокрую черепицу, пытаясь удержаться, затормозить, но неумолимое скольжение продолжалось.
Пока брюки не зацепились за выступ в черепичной кладке.
Левое колено вздернулось, когда зажатая брючина задралась по ноге. Острый угол черепицы расцарапал кожу на икре; но все тело продолжало сползать, принуждая меня привстать. Я отклонился в сторону, чтобы не скатиться, но меня развернуло на сто восемьдесят градусов. После моей импровизированной гимнастики черепица выскочила. Я снова заскользил, на этот раз вниз головой на спине.
Я закричал.
Я знал, что до площади мне лететь около восьмидесяти футов, но все равно рефлекторно прикрыл голову руками. Попытался притормозить пятками, но крыша была слишком скользкой, и все мои усилия только усугубляли ощущение неизбежного падения и беспомощности. Я закрыл глаза и раскрыл рот, как ребенок, но не издал ни звука.
Уклон становился менее крутым – крыша начала слегка давить на плечи. К тому времени, когда я понял, что происходит, я уже сползал по более пологому участку. Я мгновенно прижал руки и ноги к черепице, хватаясь за нее как можно крепче. В этот миг, пока замедлялся спуск, я находился между жизнью и неминуемой смертью, между возрожденной надеждой и полным отчаянием. Я прижал подбородок к груди и смотрел на удаляющуюся верхушку конуса крыши, пока постепенно не перестал съезжать и не уперся плечами в твердый край.
Я так испугался, что едва дышал. Я смотрел на свои бледные пальцы, вцепившиеся в черепицу, ощущал, как выгнулись ступни в туфлях. Одежда насквозь промокла под проливным дождем. В просвете между согнутыми в коленях ногами я видел темное небо. Я немного расслабился и опустил голову назад, чтобы снять напряжение в шее. Но там, где ожидался бортик крыши, оказалась пустота, а через секунду по моему следу пронеслась выпавшая черепица и стукнулась о левый ботинок.
Меня охватила паника.
Я вскрикнул от неожиданности, из‑за чего моя хватка ослабла. Через мгновение черепица стукнула меня по руке, и я рефлекторно ее отбросил. Не имея твердой опоры, я стал ерзать из стороны в сторону и звать на помощь. В последней попытке спастись я принялся отчаянно шарить вокруг в поисках хоть чего‑нибудь, за что можно удержаться.
Я почувствовал, что тело сползает через край. Но беспорядочные движения рук спасли меня: локоть застрял в водосточном желобе, и этого оказалось достаточно, чтобы прервать движение. Грудь и горло разрывались от невыносимого давления. Я посмотрел себе под ноги и увидел: соскользни я хоть на дюйм дальше, я бы уже разбился насмерть.
Я хотел двинуться, но мужество покинуло меня. Нужно было сделать хоть что‑то, но мышцы словно превратились в воду, в размокшую под дождем бумагу. Казалось, первым же порывом ветра меня сдует вниз. Тело не подчинялось слабым командам мозга.
Я закрыл глаза, подставив лицо дождю. Краем сознания я уловил, что в этот момент кто‑то наблюдает за мной через окно люка и смеется.

Рентгеновское зрение

Это была самая долгая поездка за неделю. Три‑четыре мили, не более – но для того, кто годами лежал в тесном гробу, это все равно, что путешествие на Луну. Смерть вел машину, открыв все окна, рядом с ним сидел молчаливый Глад. Я же лежал на заднем сиденье и вспоминал сон, который видел в кабинете Шефа. Мельком взглянув в окно, я увидел кладбище, на котором умер наш клиент в среду, и спросил:
– А куда мы едем?
– Витэмский лес, – бодро ответил Смерть. – Местная природная достопримечательность. Хотя лично мне больше нравится Гора Вепря, куда мы ездили вчера. Но Шеф считает, что здесь места более живописные.
Смерть облачился в бежевую тенниску, кремовые джинсы и ботинки «Катерпиллар». Глад натянул побитую молью черную безрукавку, черные джинсы и тапки. Я помимо обычного костюма надел фиолетовые трусы с петуниями, фиолетовые же носки, украшенные темно‑зелеными морскими звездами, и фиолетовую футболку с девизом дня: «МОЯ РОДНЯ СВАЛИЛА В ПЕКЛО, А МНЕ ОСТАВИЛА ФУТБОЛКУ».
Когда мы направились на восток в сторону кольцевой дороги, меня снова одолели грезы. Воспоминания теперь окрашивали каждый миг наяву. Остановить их было невозможно. Правда, я и не хотел: с ними я чувствовал себя таким живым, как никогда с момента воскрешения. И тяга к жизни росла с каждым днем.
Я закрыл глаза и увидел ряд тонких черных деревьев.

* * *

Мы с Эми бредем по снегу вдоль западного берега Темзы, у северного края Порт‑Медоу. Темные ели на белом фоне кажутся иглами огромного дикобраза. Неглубокий снег хрустит под ногами, нехоженый, нетронутый. Между стволами сверкают золотые огни вечера, отражаясь на неровной поверхности речного льда.
– Не знаю, как дальше быть, – говорит она. – Это все не то. Уже все не так…
– А как, по‑твоему, должно быть? – спрашиваю я.
– Лучше, чем сейчас. Это все не по мне.
Когда‑то мы росли вместе, как эти деревья, переплетались ветками, делились светом, разрастались вширь корнями, пока те не сцепились, словно руки. Порывы ветра закаляли нас. Мы были так крепко связаны друг с другом, что ничто не могло нарушить эту связь. Но с каждым годом деревья становились все выше и крупнее, кора их грубела и уплотнялась, а борьба за солнечный свет и питательную почву стала подавлять их рост.
– Но чего ты хочешь?
– Да все что угодно, лишь бы не это. Все что угодно. 
Мы стоим на опушке темного леса у замерзшей Темзы и говорим на языке, который нам достался от предков, избегаем слов, которые могут выдать наши истинные чувства. Я по‑прежнему вижу точеные черты Эми, ее лицо, на котором застыло выражение отчаяния. И все еще слышу, как мелко и забавно стучат ее зубы.
Я смотрю, как на ее глаза падает черная прядка.
И она ее убирает.

* * *

– Что ты можешь рассказать о нашем клиенте? – спросил у меня Глад, обернувшись назад. Он со своей узкой лысой головой, птичьим телом и обтрепанной траурной одеждой походил на чахнущего грифа. Мой разум все еще заполнял снег, и я не сразу понял, что ответить мне нечего.
– Оставь его в покое, – вмешался Смерть. – У него была трудная неделя.
Я был благодарен ему за спасение моей репутации. Полчаса назад он застал меня в кабинете Шефа, когда я лежал в полусне под мансардным окном. Он не рассердился, только спросил:
– Уже все сделал?
Я посмотрел в заднее окно и увидел Эми в тени куста бузины.

* * *

Мы стоим на мокрой траве у южного края луга – только что спаслись бегством от проливного весеннего дождя. Укрывшись от ливня, мы взахлеб, безудержно, истерически смеемся.
Мы смотрим, как дождь плещет по реке. Вода от этого бурлит и закипает. Сверху сквозь листву на нас падают капли. Прислушиваемся к порывам ветра в верхушках деревьев. Все, что мы сейчас скажем, имеет огромное значение – идет ли речь о чем‑то важном, или же о пустяках, все равно. Мы можем заполнить пространство какими угодно словами, замыслами любого размаха, всевозможными суждениями, заявлениями и пожеланиями.
– Я люблю тебя, – говорю я, притягивая ее к себе.
– Я тоже, – вторит она.
Мы обнимаемся, и время исчезает, и мир сжимается до поцелуя.
Потом мы бежим через луг назад к городу, затем переулками обратно в наше кафе. Мы продолжаем смеяться, и говорить, и кричать, и люди недовольно смотрят, как мы садимся за наш столик. Эми показывает язык надутому джентльмену возраста моего отца, потом поворачивается.
– Ты правда меня любишь? – спрашивает.
– Да.
Мы наблюдаем за струйками дождя на стекле и смолкаем впервые за все это время. Постепенно смеркается.
– Почему бы нам не жить вместе? – говорит она и добавляет: – Можно хотя бы попробовать.
Дождь стихает, и мы снова возвращаемся на луг и бредем босиком по мокрой траве. И снова целуемся, еще более страстно, прижимаясь друг к другу, вздрагивая от каждого прикосновения, желая, чтобы даже атомы наших тел сплавились в одно целое. И в нас проникла любовь. Захватила каждую клетку, пробралась до самых кончиков пальцев, прожгла наши ступни.
Открыв на миг глаза, я увидел, как за ее спиной медленно садится солнце – один из сотен наших закатов под одним из тысяч разных небес.

* * *

«Метро» жалобно взвыл, когда мы свернули с кольца и въехали на невысокую крутую горку. Смерть припарковался на гравиевой площадке и выключил зажигание. Вокруг нас, вверх и вниз по склонам, простирался лес. Кроны деревьев тихо шелестели на ветру.
– Вот что, – сказал Смерть. – Нам предстоит неблизкий путь к реке. Там должна быть свежая насыпь, из которой торчит тонкая трубка.
Мы пошли по узкой каменистой тропинке, которая огибала лесистый склон холма и спускалась к зарослям плакучих ив.
– Кажется, я забыл, где именно она похоронена, – сказал он, вышагивая взад и вперед по тропинке. – Посему ради экономии времени предлагаю разбиться на группы.
Он пробрался через заросли ив к реке. Глад ради лучшего обзора вскарабкался на крутой поросший деревьями холм. Я какое‑то время бродил по тропинке вдоль берега, потом остановился. Я наконец понял, что хотел сказать Шкода, называя сегодняшнего клиента П. 3. Судя по описанию места назначения, это не что иное, как погребение заживо.
Мороз пробрал меня до самых костей.
Под покровом снега все кажется неузнаваемым. Нет ни знаков, ни указателей – только скрип под ногами, белизна вокруг и тонкая пелена падающих снежинок. Мороз пощипывает кожу.
– Зря мы сюда пошли, – говорит Эми. – Не надо было тебя слушаться.
– Возвращаться уже поздно.
Позади нас стояла темная стена деревьев.
– Но почему? Так мы никуда не выберемся.
– Выйдем на ту сторону луга и поймем, где мы.
– От тебя толку мало. Всё не как у людей.
Снег под ногами хрустит и скрипит. Ели торчат из ослепительно белого покрова, как щетинки на лице великана. Золотые вечерние огни просвечивают в деревьях, словно блики солнца на воде. Мы медленно идем вперед, беззащитные под порывами ледяного ветра.
– Какой смысл все это продолжать?
– Смысл есть всегда.
– Да, но это все не то.
– А что, по‑твоему, то? 
Смотрю на ее лицо, стараясь запомнить каждую черту. Волосы цвета воронова крыла, излом тонких губ, острый ведьминский нос и пронзительные карие глаза. Ее зубы стучат. Лицо застыло. Черная прядь падает на лицо. Сохранив эту картинку в памяти, я оборачиваюсь. В просвете между стволами я вижу огромную гору снега. Она вздымается, подобно волне или Дюне.
– Мост.
Эми смотрит, куда я показываю, и кивает, но она по‑прежнему расстроена. Мы – одиночки, разделенные временем и пространством. Она – одинокая свеча в темной комнате, ее пламя – свет звезды, она – взрывной вихрь, она – море и берег, она птичья трель – и я для нее то же самое. Я же – погасшая свеча, черная дыра, стихающий ветер, высохшее русло и протяжный вопль.
И она – все это для меня.

Из снега, застилавшего мое сознание, выступила болезненно бледная фигура Глада. Его черную безрукавку усеивала сухая хвоя. Он застал меня врасплох. Я отступил и споткнулся о корень у подножия холма.
– Не надо дергаться, – заметил он, подавая мне руку.
– Не надо подкрадываться к людям, – парировал я.
– Ты что‑нибудь нашел?
– Нет.
– Я тоже, – он остановился и искоса глянул на меня. Раскрыл и закрыл рот, словно рыба.
– Ты ведь не читал Жизненное Досье, верно?
Я кивнул.
– Ничего. Оно и не нужно. Обычный выкуп. – Он едва заметно улыбнулся. – Надо убедиться, что все пойдет не так.
– Я устал от этих смертей, – пожаловался я.
– Всегда непросто… Но ты привыкнешь. – Он жестом пригласил меня следовать за ним. – К примеру, сегодня я буду наблюдать за процессом голодания. Надо удостовериться, что организм исчерпал все запасы жиров и углеводов. Если клиент сильно истощен, начнут разрушаться тканевые белки. Это хороший знак.
Его желтые глаза скосились вбок, как у ящерицы, потом вернулись обратно.
– И я должен буду убедиться, что к ней не поступает вода… И что она действительно испытывает голод. – Он приостановился. – Не важно, нравится мне или нет – я должен это делать. Приказ Шефа.
– Смерть, по‑моему, тоже так думает, – предположил я.
– Смерти еще тяжелей. Устал. – Глад замолк и тяжело вздохнул.
Мы присели на траву под плакучей ивой.
– Работа в Агентстве не из легких. После первой тысячи лет начинаешь замечать шаблоны. И эти шаблоны повторяются, повторяются, повторяются еще в одном тысячелетии. Тяжело не устать от такого.
Он опять вздохнул.
– Любая кончина уникальна, но по сути все одинаково. Каждая новая идея – награда… Но у Смерти проблема серьезнее. Его беспокоит не столько работа, сколько ее смысл. – Он почесал лысину своими длинными черными когтями. – Мор и Война – совсем другие. Получают удовольствие от работы. Не устают экспериментировать.
– А Шкода?
– Зелен еще. Полон энергии. И амбиций, – Глад усмехнулся. – Может быть опасен.
Мы дошли до того места, где Смерть скрылся в ивняке.
– Шеф хочет сделать кончины более интересными… Но ему не хватает сострадания. Никогда не общался с живцами напрямую. – При этих словах он нахмурился. – Если бы ты прочел Досье, то понял бы, что сегодняшняя кончина для нашей клиентки не подходит. Не такой смерти она заслужила.
Мы стояли в тени и наблюдали за спокойным течением мутной реки.
– Такое чувство, будто Шеф инсценирует кончины. Манипулируя данными, которые мы собираем, добивается эффекта, который устраивает лично его. Что чревато серьезными последствиями.
– Почему вы не поговорите с ним?
– Хотелось бы. Но ни разу не говорил. Даже не видел. – Он коротко хихикнул. – Иногда сомневаюсь, что он существует.
Вдалеке раздался крик:
– Идите сюда!
Вниз по склону налево, к реке.
Смерть стоял на размытом клочке берега, у зарослей. Узкое русло коричневатой заиленной реки выгибалось дугой, концы которой упирались в лес. Подойдя, мы заметили тонкую пластиковую трубку – она торчала из невысокой свежей насыпи.
– Еще жива? – спросил Глад.
– Еле‑еле, – ответил Смерть.
Из переднего кармана джинсов он вытащил три пары солнцезащитных очков, вроде тех, что были у него в понедельник утром. Одну вручил Гладу, другую мне, последнюю оставил себе.
– Для чего это?
– А ты надень, – предложил он.
Я повертел очки в руках. Толстые черные линзы из пластика. Простая оправа. Ничего особенного. Я пожал плечами и надел их.
И тут же снял в ужасе от того, что увидел.
– Не волнуйся, – сказал Смерть успокаивающе, – в первый раз так со всеми.
– Что это?
– Надень и не снимай. Сам поймешь.
Когда я их нацепил опять, все погрузилось во мрак. На меня скалились два серых незнакомца на фоне тусклого пейзажа царства призраков. Все казалось бесплотной тенью. Я снова поспешно сдернул очки.
– Не понимаю.
– С их помощью легче искать, – объяснил Смерть. Они с Гладом стояли в очках, темные стекла скрывали их глаза. – Очень удобны для таких случаев, как сегодняшний, когда нужно зафиксировать точный момент наступления смерти. Но обычно мы их используем, когда выкапываем трупы, чтобы проверить, правильно ли найдена могила. Вот, сам убедись.
Он указал на свежий холмик.
Когда я нацепил очки в третий раз, мир выцвел и превратился в измерение мерцающих призраков. Словно со всего окружающего сняли верхний слой, обнажив его зловещую серую основу. Я посмотрел на высокий скелет у края могилы. Он состоял из прозрачных наслоений подвижных структур: темные одежды подрагивали над землистой кожей, кожа скользила над скоплениями мертвенно‑бледных мышц и жира, бесцветные внутренности висели в сетке бескровных сосудов. Вся конструкция держалась на мрачном каркасе жемчужно‑серых костей.
– В офисе еще целая коробка таких, – гордо объявил он.
– Как они работают? – спросил я.
– Кто их знает.
Вторая фигура на фоне этого великана выглядела совсем маленькой, но ее просвечивающая хрупкость пугала не меньше. Фигура колыхалась передо мной и зубасто скалилась. Белые складки ее мозга и слабое биение выцветшего сердца вызывали у меня омерзение.
– Потрясен? Привыкай. Станет обычным делом.
Рельеф потерял глубину. Все детали лежали друг на друге, составляя группы перекрывающихся плоскостей. Я повернулся. Река с крапинками рыбы казалась грязной серой тряпкой, растянутой меж двумя плоскими берегами. Я снова повернулся. В пространстве парили склон холма высотой в тысячу футов и тусклый лес. Я посмотрел вниз. Я словно висел в воздухе. Один шаг – и я полечу к центру Земли.
Все казалось светлее, чем на рентгеновском снимке, но темнее, чем при дневном свете. Чем дальше находился предмет, тем более расплывчатым он становился.
Так бывает, когда смотришь в прошлое.
Наконец, я повернулся к могиле и увидел холмик, шесть футов земли, деревянные стенки гроба. Я разглядел семифутовую черную пластиковую трубку, протянувшуюся от головы к ступне скелета Глада. И увидел тело рослой девушки, ее одежду, выражение паники на лице и темное сердце, бившееся за водянистыми прутьями ребер. Руки, сжатые в кулаки. Серых земляных червей, выжидающих под ней.
И, несмотря на путаное нагромождение кожи, почвы и скелета, я с ужасом понял, что знаю ее.

Белоснежка и три агента

Мой зомбированный разум отказался принять эту информацию и снова переключился на мелочи. Он напомнил, что я когда‑то безумно боялся быть погребенным заживо, поскольку такая смерть не оставляла ни единого шанса выжить. Те, кто вас хоронит, предполагают, что у них есть для этого все основания; вряд ли они станут каждые четверть часа раскапывать могилу и проверять, не ошиблись ли. Впрочем, не я один страшился такой участи. Мне были известны более двадцати запатентованных приспособлений, предназначенных для того, чтобы справиться с трудностями случайного погребения.
Я никогда не понимал тех сумасшедших, которые сами просили, чтобы их закопали живьем ради каких‑то рекордов. Есть такие люди. Они даже придумали два строгих правила, чтобы сделать заключение под землей максимально неудобным.
Гроб должен быть опущен на глубину не менее двух метров, а его максимальная емкость не должна превышать полтора миллиона кубических сантиметров.
Чтобы участник состязания не задохнулся, диаметр вентиляционной трубки, используемой также для связи и кормления, не должен превышать десяти сантиметров.
Как раз накануне смерти я вычитал, что самое продолжительное из зарегистрированных добровольных погребений длилось сто сорок один день.
Кто больше?

* * *

– Ну что, приступим? – спросил маленький скелет.
– Приступим, – ответил большой скелет.
Я знал ее. И еще во вторник видел живой. Вчера утром меня парализовало воспоминание о ней. Это Люси. И я не смог обуздать свои мысли. Я снова вспомнил тот момент, когда в кафе «Иерихон» я выбрался из своего панциря.
– Кажется, я начинаю в тебя влюбляться, – сказал я.
– Я тоже, – ответила она.
Когда я увидел ее впервые, то подумал, что она из тех, кто ловит тебя в паутину разговора, чтобы затащить в трясину собственных печалей. Когда в начале нашего знакомства я с ней пытался говорить на другие темы, у нее случались приступы временной глухоты. Она не слушала, пропускала вопросы мимо ушей, а когда отвечала, то становилось ясно, что она совершенно не понимает, о чем ее спрашивают. Даже простое общение с ней стало вызовом – вызовом, которого я не мог не принять.
Но выбравшись из панциря, я обнаружил, что она может быть милейшим и очаровательнейшим созданием, о знакомстве с которым можно только мечтать. Она рассказывала анекдоты вроде тех, что любил отец, – короткие, безобидные и необычные. Однажды она меня так развеселила, что у меня потом час болел живот от смеха. Такими воспоминаниями зомби дорожит.
И мы стали любовниками. Мы хотели этого, потому что были безумно счастливы. Но это решение оказалось ошибкой, и наша связь продлилась всего девять дней. Я не мог сказать, что между нами все было не то, как выразилась Эми. Я не искал в Люси, как бывало с другими, зарождающегося отчуждения, заметив которое, спешил уйти, пока не дали от ворот поворот. Я даже не придирался к таким мелочам, как амбре под мышками и запах изо рта (за подобную комбинацию труп готов отдать жизнь, если еще осталось, что отдавать). Вместо этого, не знаю, как – я даже предположить не мог, что из‑за этого все так скоро закончится, – в моей связи с Люси прозвучал отголосок отношений с Эми.
Весь наш роман мы безвылазно провели в постели. Питались фаст‑фудом, спали урывками и часто занимались любовью. Любое желание друг друга мы тут же выполняли. Между нами, казалось, была полная совместимость. Я помню каждую мелочь в ее комнате – от завалов мягких игрушек по углам до пушистого пледа с леопардом, от белого ворсистого ковра, расстеленного на полу, до фактурного потолка. Помню, как утром последнего дня я лежал в полусне, уставившись на очертания сталактитов, похожие на сумасшедшие скопления белых звезд. Я даже отчетливо помню, что увидел в них животных, пищу, лица и беспорядочный танец кружащихся солнц. Мне было спокойно и уютно, я мог легко представить сразу все и ничто – как давным‑давно в отцовском кабинете.
И я подумал: если наши отношения – такие открытые и естественные, я могу предложить ей любую из своих фантазий. И когда я лежал в кровати и смотрел на потолок, мне пришла в голову идея. В другом случае я бы подождал пару недель, прежде чем упомянуть о нетрадиционных сексуальных предпочтениях, но тут фантазия разожгла во мне сильнейшее желание, а желание просилось быть удовлетворенным. Я откинул плед и вскочил на ноги.
– У меня для тебя сюрприз.
Она сонно улыбнулась.
Выбежав из спальни и устремившись на кухню, я повторил ту самую игру, в которую однажды пыталась втянуть меня Эми. Я нашел пластиковый пакет, длинную эластичную тесьму, вернулся к двуспальной кровати, натянул пакет на голову и плотно обвязал тесьму вокруг шеи. Меня охватило сильное возбуждение. Когда я говорил, то ощущал, как пакет приклеивается к губам.
– Сними его, как только я начну терять сознание, – сказал я.
Но она молчала, и спустя мгновение я сам стянул с головы пакет и ленту. Затем она поднялась, повернулась ко мне спиной и стала одеваться.
– Что‑нибудь не так? – окликнул я, тяжело дыша и чувствуя, как у меня покраснело лицо.
– Придурок чокнутый, – ответила она.
Я не понял, почему. Я глубоко похоронил труп своего прошлого. Поэтому я просто сказал ей то же, что часто говорил и себе, искренне веря в правоту этих слов и надеясь, что смогу объяснить:
– Как узнать, чего тебе по‑настоящему хочется, пока не попробуешь?
Она не слушала. И я до такого масштаба раздул это пустяковое разногласие, что оно как бы оправдало разрыв отношений с Люси. Эти отношения, как и все прежние, обернулись жалкой кучкой костей и горсткой пепла.
Снова в безопасности.
Убожество.

* * *

– Что вы делаете? – спросил я у маленького скелета. Его белые зубы, застывшие в оскале, сжимали конец серой вентиляционной трубки.
– Он заставляет ее ощущать голод, – пояснил большой скелет.
– Сильный голод, – подтвердил маленький скелет.
– Но зачем?
Оба скелета повернулись в мою сторону, перестав скалиться, насколько это возможно для скелетов.
– Таков приказ Шефа, – ответили они в унисон.

Мне можно было не смотреть в могилу, чтобы описать Люси, – меня с головой накрыла волна отрывочных воспоминаний. Ростом Люси была шесть футов два дюйма. Лицо угловатое, но отнюдь не худое. Когда она двигалась, ее руки и ноги раскачивались, словно щупальца осьминога. Она терпеть не могла лук, у нее была куча друзей, она любила секс и легко шла на подобные контакты. А сейчас на ее правой скуле темнел большой синяк, на губе запеклась свежая рана – эти отметины, должно быть, оставил мужчина с глубокими темными глазами. Я помню, как он смотрел на меня. Он не показался мне добродушным.
– О чем задумался? – спросил большой скелет. Его голос звучал мрачно, но череп улыбался.
– Я ее знаю, – ответил я.
– Подобное чувство часто возникает после чтения Жизненного Досье.
– Нет, я и раньше был с нею знаком.
Он кивнул, но, кажется, так и не понял.
– Вторник был неудачным днем для встреч с будущими клиентами.

Когда маленький скелет переставал дуть в трубку, то напевал незнакомую мелодию. Я смотрел, как внутри его серой грудной клетки сжимаются и раздуваются серые легкие. Он дышал и напевал в каком‑то прерывистом ритме, повторяя один и тот же мотив, который сливался с птичьим гомоном и шумом реки, пока его дыхание и пение не вывели меня из себя.
– Что это за мелодия? – спросил я, пытаясь разорвать круг.
– Траурный марш из «Эхнатона», – ответил он поворачиваясь. – Филипп Гласе . Показался кстати.
И опять запел.
Мне отчаянно хотелось что‑нибудь сказать Люси, хоть несколько слов. «Все не так плохо». Или подбодрить ее: «Не бойся. Когда умрешь, полегчает». Просто поговорить. Но я не хотел, чтобы она умирала вот так. Я склонился над могилой. Скелеты посмотрели на меня и вернулись к своей работе – большой скелет наблюдал, маленький скелет дышал.
– Я могу что‑то сделать?
– Можешь смотреть, – ответил большой скелет. Он протянул к моему плечу двухкостную руку, но я в страхе отшатнулся. Я никак не мог привыкнуть к реальности, которую видел сквозь очки.
Я посмотрел вниз, сквозь кости на своих ступнях, сквозь почву. Между бледной белизной черепа и тенью гроба на сером лице Люси застыла гримаса. Ее руки и ноги подрагивали. Белки глаз стали огромными. Я почувствовал что‑то неладное, и маленький скелет подтвердил это, прекратив свое невыносимое пение.
– Знаешь, бывают дни, когда все идет как по маслу? Когда гордишься тем, что получилось? Когда знаешь, что работа сделана хорошо?
Большой в ответ вздохнул:
– Ну да.
– Нынче не тот день.
– В чем проблема?
– Вот в этом. – Маленький скелет показал на темно‑серый предмет, перекрывший трубку чуть ниже середины.
– Что это?
– Затор.
– Это я вижу. Но из‑за чего?
– Возможно, лист. Трудно сказать.
Большой скелет постучал костяшками по своему черепу. Он казался подавленным, как любой лик смерти. Затем взглянул на могилу, на нас обоих и изрек свой приговор:
– Здесь мы бессильны.

Я снял очки и спрятал в карман. В мир вернулись краски и три измерения. Скелеты обрели плоть и стали Смертью и Гладом. Они стояли у холмика, из которого, будто перископ, торчала желтая пластиковая трубка. Я больше не мог смотреть, как умирает моя подруга. Я не мог видеть ужас, застывший на ее бледном лице, судороги рук и ног.
– Она задыхается, – прокомментировал Глад, уставившись на холмик.
– Но еще дышит, – сказал Смерть. – Мне кажется, будет гуманней, если мы вообще перекроем доступ кислорода. Но тогда все случится на два часа раньше. Я не знаю, какие могут быть при этом последствия. Шеф ничего не говорил.
К горлу подступила тошнота. Я вспомнил тепло ее тела. Я мог бы воссоздать каждый квадратный дюйм ее кожи по памяти, хранящейся в моих ладонях. Мне вспомнился сладкий вкус ее рта, острые уголки неровных зубов, искры, сверкающие в глубине синих глаз. Я все еще слышал ее смех – когда она смеялась, рот раскрывался цветком, обнажая ее целиком, приглашая в себя. Ее, правда, не интересовало то, что у тебя внутри, но это не важно.
«Придурок чокнутый». 
Я смотрел на холмик и представлял, как она лежит там, под землей. Посиневшее лицо вытянулось, широко раскрытый рот отчаянно хватает воздух, пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, тело вздрагивает в конвульсиях. Мне не нужно было представлять все остальное – Смерть с Гладом подробно комментировали происходящее.
– Уже задыхается, – произнес Глад невозмутимо. – Грудная клетка сжалась.
– Хорошо.
– На шее вздулись вены. Стала корчиться. Должно ускорить процесс.
Я не мог двинуться с места. Лишь переводил взгляд с одного на другого. Я должен был что‑то сделать. Сделать хоть что‑то, немедленно. Хотя бы просто шевельнуться. Дернуть рукой, кистью, хоть пальцем. Доказать, что я живу, дышу, двигаюсь. Взгляд мой застыл, остановившись на Смерти. Я не мог пошевелиться. Не мог придумать, что сделать. Смерть угрюмо смотрел, Глад бесстрастно ждал. Она переживала медленную смерть от удушья. А я не мог пошевелиться. Она не заслужила такого конца. У нее даже врагов не было, она ничего дурного в своей жизни не сделала. Двигайся же. Она чувствует, что с ней происходит? Или все чувства поглотила эта ужасная, удушливая, изнуряющая агония? Я чувствовал ее агонию кончиками пальцев. Она вдыхала и выдыхала один и тот же воздух. Вдыхала прошлое, выдыхала будущее. И чем больше ей хотелось дышать, тем меньше воздуха оставалось. А я не мог пошевелиться. Чем больше она хотела, тем меньше оставалось – я не мог. Чем больше, тем меньше. Я хотел пошевелиться, закричать, заорать, выругаться, двинуться с места, двинуться…
«Нет от тебя толку, – сказала однажды Эми. – У тебя все не как у людей».
– Барабанит по крышке гроба, – продолжал равнодушно комментировать Глад. – Кулаками. Классические симптомы.
Я слушал. Только и мог, что слушать. Я не мог даже смотреть. Сквозь трубку долетал еле уловимый звук ударов, поначалу частых, потом все глуше и реже. Ее кожа под моими пальцами. Я раскрыл рот. Она могла рассмешить единственным словом. Мой язык прилип к небу. Ее глаза. Мое горло сжалось.
– Вы можете… – выдохнул я.
Смерть удивленно повернулся ко мне.
– Можете ей помочь?
Он снял очки и накрыл трубку ладонью.
Мне хотелось оградить ее от кошмара умирания. Я ее знал. И все еще чувствовал ее присутствие. Наверное, какие‑то остаточные воспоминания в нервных окончаниях. Смутные отголоски исхоженного импульсного пути. Мне хотелось расцарапать землю голыми руками, раскидать ее в стороны, вытащить Люси. «От тебя толку мало». Но только глаза мои отвечали. «Придурок чокнутый».
– Пошла кровь, – объявил Глад безучастно. – Только на кончиках пальцев, но это уже начало. Скребет дерево. Стучит по крышке. Мотает головой.
Я не мог слушать и не мог действовать. Мне хотелось разодрать эту насыпь. Пронестись над ней страшным ураганом. Врыться в теплую почву. Принести в дар воздух. Но я – зомби, я оставался верен трупу в себе. У трупа нет желаний, он бездействует. И во мне царила мертвая пустота. «Толку мало».
– Прекратила стучать, – комментировал Глад. – Стала разрывать свое тело. Типичные рефлексы. Раздирает лицо… Руки… Живот. Бьет себя в грудь.
Он приостановился.
– Начала кусать себя. Вцепилась зубами в руку.
Я непроизвольно покачал головой. Я могу качать головой, могу отрицать. Я способен лишь отрицать. Ничего созидательного. Но я должен двигаться, иначе меня разорвет на части.
– Стала терзать себя. – Темп речи Глада ускорился. – Воздуха мало.
Я покачал головой. Я представил, как она задыхается словно рыба, выброшенная на берег.
– На лице кровоподтеки. Шея и руки изранены.
Я качал головой.
– Дыхание останавливается.
Качал головой…
– Все. Без сознания.

Смерть опустился на колени у холмика и с силой вытянул трубку. Она походила на косу без лезвия. Бросил ее в реку, проследил, как ее понесло течением, затем повернулся ко мне.
– Через семьдесят лет река полностью размоет этот клочок берега. И все, что останется от ее гроба и тела, окажется на поверхности. Никто не узнает ни того, что похоронил ее человек, которого мы видели в четверг, ни того, зачем он это сделал. Его не накажут за это преступление, как, впрочем, и за все другие. Но судить – не наша задача.
Он повернулся к Гладу.
– Сердце еще бьется?
– Пока да. – Глад посмотрел на меня. – Ее страдания кончены.
– Сколько ей еще? – прошептал я.
– По ситуации. В любой момент.
Он посмотрел на могильный холмик.
– Сердце… замедляется. Останавливается.
Он помолчал с раскрытым ртом.
– Замирает.
На деревьях щебетали птицы, волны мягко плескались о берег.
– Остановилось.
– Точно? – спросил Смерть, глядя на часы.
Глад кивнул.

Я не мог пошевелиться. Глаза горели, в горле пересохло. Что‑то раздражало кожу у крыльев носа. Двигайся. Я поднял руку, чтобы почесать, и тут же ее отдернул от удивления. Кончики пальцев были мокрыми.
Я плакал.

А напоследок я увидел

Лежа на краю крыши, я открыл глаза и снова зажмурился из‑за дождя. Я поборол соблазн повернуть голову и посмотреть вниз и попытался до мелочей представить все, что меня окружает. Я лежал в нескольких ярдах от потолочного люка, возле бортика круглой башни. Позади меня мокрая черная черепица делала поворот, сливаясь с крышей основного здания – отвесной черепичной кровлей, на которой расположен аварийный выход.
Я вытянул правую руку подальше от туловища, чтобы лучше держать равновесие, и с помощью ног передвинулся на пару дюймов к главному зданию, относительно более безопасному. Левую руку сводило, но я сумел управлять ею, чтобы передвигать локоть по водосточному желобу – скользить обнаженной кожей по грязной канавке, затем вжимать ее вниз и закрепляться. Я выгнул спину и всем телом отполз назад. Потом еще раз, держа равновесие правой рукой, толкаясь ногами, скользя локтем по желобу, выгибая спину и передвигая тело. И так дюйм за дюймом, один страшнее другого, я постепенно втиснулся в маленькую впадину между основанием центральной крыши и куполом круглой башни.
– Ай да молодец, ублюдок.
Я повернул голову вправо и на фоне светлого люка увидел силуэт. Я не мог разглядеть лица этого человека, но именно его фотография лежала в моем кармане – та, которую мне семь недель назад дала Эми.
– Поглядим, далеко ли ты проползешь.
– Помоги, – вырвалось у меня.
– А хуем себе поможешь.
Я медленно отвернулся, и перед глазами мелькнул образ предстоящего падения – моя первая ошибка. Мой взгляд падал вниз за каплями дождя, каждая капля притягивала к площади внизу. Я закрыл глаза, ожидая, пока пройдет слабость и прекратятся судороги. Прошло немало времени, прежде чем я поднял голову, с усилием открыл глаза и осмотрелся.
Водосточный желоб, который спас мне жизнь, оказался из пластика. Помимо грязи в нем лежала та отвалившаяся черепица, что едва не убила меня. За спиной поднимался склон главной крыши – пологий у основания, затем он круто вздымался до самого аварийного выхода у конька.
Перед собой я видел конусовидный купол башни и люк, из которого выскочил несколько минут назад. И даже если бы у меня хватило смелости снова проползти туда, это было бы большой ошибкой. Слева подо мной мерцал квадрат площади, казавшийся совсем маленьким, – блестящий от дождя и луны. Там не было ни души.
– Да, некуда деваться… – Он рассмеялся. – Кроме как вниз.
– Не могу двинуться, – сказал я.
– Вот и лежи, где лежишь.
Он скрылся из виду.
Дождь хлестал меня по лицу, капли отлетали от вымокшей одежды, их подхватывали резкие порывы ветра. С шумом ливня перекликались крики из башни – кричала Эми, не то умоляя о пощаде, не то пытаясь защитить себя. И я понял, что надо действовать.
Так оставаться немыслимо.
Я перекатился на живот, медленно приподнялся на корточки. Затем, ни секунды не раздумывая, быстро встал и пробежал пару ярдов вверх по скользкому склону крыши основного здания. Я почти сразу почувствовал, что соскальзываю, и бросился ничком на черепицу. Неистово колотилось сердце, сквозь пелену дождя я почти ничего не видел. Не получается. Я все‑таки упаду. «От тебя толку мало». Но мне умирать не хотелось.
Очень медленно, не глядя вниз, я стал ползти вверх. Когда я поднял голову, то ясно разглядел аварийный люк – всего в пяти ярдах от меня. Я вцепился в шершавую черепицу, прижался коленями и уперся носками туфель, пытаясь дышать как можно незаметнее, чтобы движение грудной клетки не нарушило равновесие. Но чем ближе я подползал к люку, тем сильнее, казалось, припускал дождь и тем недостижимей становилась цель.
Три ярда. Я уже достаточно далеко отодвинулся от края крыши, но сейчас малейшее скольжение могло все перечеркнуть. Вначале одежда помогала мне, замедляя сползание, но теперь на ней сухой нитки не осталось. Будто на крутом склоне я удерживаюсь одними кончиками пальцев.
Один ярд. Угол наклона крыши явно превышал сорок пять градусов. Дождь и ветер пытались сорвать меня вниз, черепица казалась покрытой тонкой пленкой черного масла. Я не мог пошевелиться. Не доберусь. Я потянулся было к металлической ручке люка, но тут же замер, почувствовав, что вот‑вот потеряю равновесие. Не получается. Но все‑таки я пополз – еще медленнее, продвигаясь дюйм за дюймом, понимая, что выбора нет, и я должен сделать все возможное, чтобы выжить. Я видел перед собой одну наклонную скользкую стену, представлял только скольжение вниз и вслед за ним – падение.
Я почти добрался до аварийного люка, поравнялся с ним головой. Вжался в плоскость крыши и вцепился в нее ногтями. У меня был единственный шанс схватиться за ручку люка и подтянуться вверх. Я не был уверен, хватит ли у меня сил на что‑то еще, кроме висения на крыше, которое лишь отсрочивает неизбежное падение, но я знал, что должен попытаться. Как можно умереть таким молодым? Нелепость, случайность, идиотское невезение…
Я не позволю этому случиться.
От страха мне стало дурно, закружилась голова. Граница между жизнью и смертью была как никогда тонкой. Она зависела от быстроты моей реакции, элементарнейших навыков координации тела, ловкости рук. Зависела от людей, которые меня окружали, от внезапно принятых решений, простого стечения обстоятельств, исход которых никому не дано предугадать. Она зависела от тех дурацких игр, которым научил меня в детстве отец, от той карьеры, которую он выбрал. Она зависела от давней любовной связи и случайной встречи. И, наконец, она зависела от погоды.
Я представил, как дотягиваюсь до ручки, цепляюсь за нее и подтягиваюсь к выходу.
Но прежде чем я попытался это сделать, дверца люка открылась.

* * *

Я впервые столкнулся с Ральфом лицом к лицу. На фотографии он был явно лучше, чем в жизни, а видеозапись сгладила все его угловатости: багровая от ярости толстая бычья шея, квадратные плотно сжатые челюсти, лоснящиеся черные волосы, в которых блестели капли дождя. Левую щеку от уха до края рта рассекал отвратительный розовый шрам. Нос был сломан под каким‑то невообразимым углом – его точно кувалдой сбили набок. Крохотные глубоко посаженные глазки светились ненавистью и торжеством.
Он осклабился, сверкнув золотым передним зубом.
– Куда‑то собрался?
И я упал.
Заскользил вниз, ударился о черепицу и покатился боком. Крича от ужаса, я раскинул руки в последней попытке зацепиться… Но ничто не удержало меня от падения. Крыша закончилась, подо мной был только воздух. И на мгновение я ощутил блаженство, сильнейшее, раскрепощающее чувство свободного полета. Но я просто падал. Последнее, что я запомнил перед смертью – полосатый бело‑зеленый навес кафе возле автобусной станции, стремительно поднимающийся мне навстречу.

Волшебное снадобье

Я сидел на столе Шкоды и глядел на улицу. По ту сторону шоссе домов не было – только кирпичная стена и подвесной мост через канал. Все живое и неживое освещалось желтыми уличными фонарями. Высунувшись из окна, я посмотрел направо, где шоссе пересекалось с длинным мостом, нависшим над каналом и рельсами. От моста шоссе превращалось в каменистую грунтовку, которая делила луг на две половины. По этой самой дороге мы часто гуляли с Эми – и, вполне вероятно, по ней же шел Гадес воскресным июльским утром семь недель тому назад.
Когда мы возвращались к машине, из моих глаз неудержимо лились слезы. Я не плакал много лет. С тех самых пор, как мама нашла меня в ресторане за два года до моей смерти. Пока мы ехали в Агентство, горе прорывалось всхлипами и короткими рыданиями, пока лицо не распухло, как водяная бомба, готовая взорваться в любой момент. Я все еще чувствовал соленый привкус, жар и влагу на лице. Этот приступ меня опустошил.
Смерть проводил меня в комнату, но на ключ не запер, словно уловив мое нынешнее настроение. Я, конечно, и не думал убегать, но прежней трупной потребности в замкнутом пространстве у меня уже не было.
Потом я только смотрел в окно, на темнеющее небо, наблюдая за мигавшими уличными фонарями, за случайными прохожими. Но мало что видел – меня поглотили мысли о будущем.
Я понял, что на исходе завтрашнего дня я не выберу погребение заживо. В сообществе мертвецов оно считается одним из уважаемых способов ухода из жизни. Труп, утверждающий, что похоронен заживо – особенно если он занимает прежний гроб, – внушает почтение всем. Можно считать его избранным. Но у меня такой уход из жизни вызывал глубокое отвращение. На самом деле, трудно придумать более жуткий способ смерти.
Но главное – у меня возникло одно всепоглощающее желание, перед которым отступило все прочее. Именно из‑за него я сидел перед окном целый вечер и думал о том, как его воплотить.
Я хотел жить.
Но выхода я не видел. Меня связывал контракт, в котором предлагалось три варианта: работа стажером (маловероятно), смерть (нежелательно) или же кладовка (непонятно). Четыре часа кряду я пытался найти другое, более удачное решение. Но безуспешно.
Последней надеждой оставался Шкода.

* * *

Послышался вежливый стук в дверь.
– Кто там?
– Мор.
– И Шкода.
Я остался на месте. На дно глубокого колодца моего сознания упала капелька воды. Встать не можешь – открой рот. 
– Входите.
Дверь отворилась. Вошел Мор, держа под руку помощника Войны. Шкода, казалось, был навеселе. Безостановочно смеясь, он ввалился в комнату и плюхнулся на нижнюю кровать. И лишь когда он на секунду перестал вертеться, я разглядел у него на лбу огромный красный нарыв.
– Наш друг, – произнес Мор со скользкой улыбкой, – согласился мне помочь в небольшом эксперименте. К утру он придет в норму… Хотя, конечно, никогда нельзя быть полностью уверенным.
Меня терзал один смутный вопрос, но он отказался выходить на белый свет, и я решил, что он может подождать до утра.
– Новейший тип фурункулов, – продолжал Мор, – развивается при заражении новым штаммом стафилококка. Детали процесса ошеломляющие – но, боюсь, я сейчас не успею их с тобой обсудить.
Он искоса взглянул на меня, видимо, ожидая, что я все‑таки начну спрашивать или (что даже лучше) упрашивать его рассказать. Но так и не дождавшись моей реакции, он громко хмыкнул, резко повернулся и вышел.
– Он идиот, – сказал Шкода, когда дверь закрылась. – Тут все идиоты. Жизнь людей находится в руках кучки придурков.
– Как ты себя чувствуешь?
– Как дерьмо из мясорубки. – Он притронулся к своему нарыву и поморщился. – Эта змеюка подкралась ко мне в офисе. Я играл в «тетрис», дошел уже до девятого уровня, потому и не обратил на него внимания. Ублюдок уколол меня булавкой, затем стал извиняться. Объяснил потом, что важно было соблюсти фактор внезапности.
Он рассеянно потер плечо.
– Самое обидное – я почти побил свой рекорд.
Я встал, прошелся к торцевому окну, посмотрел на канал. Больше я не мог ждать.
– Помнишь наш утренний разговор?
– Разговоры были всякие.
Я повернулся к нему. Он смотрел серьезно. Но трудно было понять, то ли он сознательно прикидывается дурачком, то ли просто все забыл.
– Мне надо отсюда выбраться, – сказал я.
Улыбнувшись, он подошел к столу, и мне в голову вдруг пришла странная мысль: он хочет меня убить. Но вместо этого он попросил отойти, взял со стола голубую стеклянную фигурку лебедя и перевернул ее. Большим и указательным пальцами залез в полость и вытащил ампулу с прозрачной жидкостью. Затем положил ее на ладонь и протянул мне.
– Что это?
– Серия «03/99», – сказал он и, поддразнивая меня, сжал ладонь. – Я позаимствовал ее в лаборатории пару недель назад. Мощнейшая штука.
Я посмотрел на него вопросительно.
– Ну и?
– Одна из лучших разработок Шефа. Одной капли хватит, чтобы убить любого – живого или мертвого – в считаные секунды.
Он подбросил ампулку через плечо и ловко поймал ее за спиной.
– Обычно мы это используем для своих агентов. Иногда они становятся непокорными, или начинают снова хотеть жить, или кто‑то умом трогается и начинает буйствовать. В общем, на задании искушений бывает много. – Он кисло поморщился. – Последствия могут обернуться катастрофой для Агентства. И вот таких неконтролируемых Агентов устраняют.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Еще бы, – сказал он, криво усмехаясь, – сейчас объясню. В общем, я прошу тебя… об одолжении. Услуга за услугу.
Он раскрыл руку и на сей раз позволил взять ампулу. Уже потом я понял, что она была из той серии, которую я видел во вторник в лаборатории.
– Завтра, когда Смерть будет выносить свой вердикт по поводу твоей стажировки, он выпьет с тобой из одного бокала. По традиции.
Я продолжал изучать ампулу. Выглядела она совершенно безобидной.
– Ты просто сломай ее, капни пару капель в его стакан – и свободен.
То, что он задумал, меня потрясло. Я отступил на шаг, оказавшись в опасной близости к сломанному кактусу.
– Я тебя правильно понял?
Он еле заметно наклонил голову – то ли кивнул, то ли нет. Я ощутил всплеск адреналина.
– А как же последствия? Чем это обернется в будущем? – Тут всплыл маленький шкурный вопрос: – И что будет с моим контрактом?
– Со среды твой контракт никто в глаза не видел. Может, тебе повезло. А может, потерялся, – прибавил он заговорщицки. Затем протянул руку за ампулой, но я удержал ее – И потом, у Агентства есть более важные дела, чем гоняться за сбежавшим зомби… Я же в любой момент поклянусь на своем значке, что Смерть закопал тебя обратно до того, как сам был убит.
Я сомневался, но никак не мог найти слабое место в его аргументах. Да и выбор у меня был невелик.
– А тебе‑то что с этого?
– Моментальное продвижение, – ответил он прямо. – Как только вы со Смертью выбываете из игры, я тут же занимаю одну из ключевых должностей.
Я снова повернулся к окну, сжимая в кулаке волшебное снадобье. Капля воды, упавшая на дно колодца моего сознания, превратилась в тонкую струйку, затем в небольшой ручеек, затем хлынула потоком.
– Я так не могу, – возразил я.
Он сочувствующе положил руку мне на плечо и сказал:
– Для тебя это единственный способ вырваться отсюда. Другого, к сожалению, нет.

Воскресенье
Смерть от косы

Сделав это, будешь проклят

Вот кредо зомби:
Я ничто. Мне нечего дать и нечего сказать. Я выражаю себя через безмолвие, бездействие и безысходность. Я буду сдерживать каждый свой никчемный атом, пока не оцепенею окончательно и не достигну абсолютной пустоты. Я ничего не буду делать, ни о чем не буду думать, ни во что не буду верить, и пусть это состояние недеяния продлится как можно дольше. 
Я проговаривал эту мантру, изучая себя в зеркале, которое висело с внутренней стороны гардероба. Шкода мирно посапывал на своей верхней койке, ничто не тревожило его сон – ни мои действия, ни бледный рассвет, проникавший сквозь раскрытые шторы. Я же почти всю ночь и глаза не сомкнул, тщательно обдумывая его предложение. Ночная тишина и темнота помогали сосредоточиться, но все же я так и не пришел к твердому решению.
Я ничто. 
В зеркале я видел обнаженного человека. Он стоял на двух неуклюжих клиньях плоти, заканчивавшихся восемью худыми отростками. Его костлявые голени выгибались от щиколоток до колен наружу, а тощие бедра, наоборот, гнулись внутрь от колен до талии. Бледная кожа его ног, словно подушка для иголок, простегана грубыми черными волосками, восходящими к треугольнику паха, откуда свисал бесполезный обрубок пениса. Ссохшийся живот казался пожухлым плодом с заметной впадинкой пупка, этакого насмешливого напоминания о рождении, который стал теперь не более чем тенью. Чахлая грудь походила на сдутый спасательный пояс, жестоко поколотый кактусом, два маленьких соска торчали белыми пластиковыми мундштуками. У поникших плеч выступали твердые ключицы, образуя треугольник кожи под костлявой шеей. На тонких волосатых, как у обезьяны, руках висели костлявые кисти, оплетенные синей сеткой вен, на которых не хватало трех пальцев, в том числе одного большого. Все тело было прошито толстыми черными хирургическими нитками, под ними скрывались ужасные красные шрамы, выгнутые, как укусы.
Я ничто. 
Лицо грустное и усталое.
Я ничто. 
Человек приблизился к зеркалу. Кожа на лице было мертвенно‑серой. По центру небритого подбородка краснела уродливая рана. Бледные узкие губы усеяны трещинками и рубцами. Острый, словно крысиный, нос испещрен порами, кое‑где на нем виднелись кровоподтеки. Глаза, словно рептилии, скрывались в пещерках черепа. Уши прилепились к голове, точно скалолазы, один из которых залез чуть выше другого. Черные пучки редковатых коротко стриженых волос торчали вверх, как железные опилки, притянутые магнитом.
На шее слева у него стоял штамп: 7218911121349.
Я ничто. 

После утреннего туалета я натянул последний оставшийся в шкафу комплект одежды: трусы с розовыми розочками, розовые носки с серыми дельфинами и простую розовую футболку с двумя девизами: «СДОХНИ, НО СДЕЛАЙ» спереди и «СДЕЛАЙ, НО СДОХНИ» сзади. Потом я надел свой голубой костюм и белые туфли, положил во внутренний карман пиджака ампулу Шкоды и в последний раз посмотрел в зеркало.
И увидел зомби. Себя.

* * *

На пути к столовой я, к своему удивлению, заметил Мора, который направлялся к парадному выходу. Он нес в руках семь картонных коробок, прижимая их подбородком, и шагал при этом очень осторожно.
– Поговорил бы с тобой, – процедил он сквозь стиснутые зубы, – но не могу остановиться.
– А что в коробках, – спросил я.
– Новый вирус. Серия «09/99». – Он поднял подбородок от верхней коробки, оперев всю стопку на грудь. – Так‑то лучше. Теперь могу нормально говорить. – В подтверждение он подвигал челюстью. – Результат экспериментов с контузиями, которые я проводил на минувшей неделе. Кажется, нам всетаки удалось вывести правильную формулу. Обширное кровоизлияние… Мгновенное распространение… Возможность летального исхода… Наверняка хотя бы один на сотню случаев…
Он еще несколько минут продолжал в том же духе, пока я, наконец, не припомнил, о чем хотел спросить накануне вечером.
– А что с тем заболеванием, которое мы выпустили во вторник?
Он нахмурился, недовольный, что его прервали.
– Боюсь, что полный, совершеннейший провал. Наши клиенты по‑прежнему тошнотворно здоровы. – Он посмотрел на меня осуждающе. – Очень жаль. Шеф не один год готовил этот проект. Начало нового тысячелетия обещало быть поистине грандиозным.
– Что тут поделаешь, – ответил я.
– Это верно. – Он снова прижал подбородком верхнюю коробку. – А теперь, не будешь ли ты столь любезен и не откроешь ли мне дверь?
Я протиснулся позади него и выполнил просьбу. Лучи еще неяркого утреннего солнца пробились в раскрытую дверь и упали на бледное лицо Мора, с особой выразительностью подчеркнув массивы угрей, которые появились за ночь. Выглядел он поистине ужасно, о чем я ему и сказал, желая сделать комплимент.
– Сегодня вы выглядите как никогда скверно.
– А ты выглядишь, как разогретая смерть.

Все еще спали, поэтому завтракал я один. В холодильнике нашлись бурые бананы и начатая картонка йогурта, с которыми я быстро расправился, стоя у окна. Кроме Мора и парочки утренних бегунов, я никого не видел.
И когда я уже собрался подняться к себе, в столовую вошел Смерть, облаченный в серое кимоно и бархатные тапки.
– Привет. Ты сегодня рано.
– Не мог уснуть.
– А… – сказал он, глядя на меня в упор. – И как настроение?
– Превосходное. – Я говорил правду. – Когда нам приступать?
Ответил он не сразу. Сначала прошел на кухню, откуда донеслось его оживленное сюсюканье, словно он общался с каким‑то младенцем. В ответ слышался пронзительный писк и скрежет о прутья клетки. Через минуту из дверей высунулась его голова, половина туловища и одна нога.
– Я тут подумал… – произнес он медленно – Наш клиент… В общем, жуткое дело. Не спрашивай, почему так – мы ведь могли препроводить его в мир иной и во сне… Но Шеф пожелал чего‑то особенного. – Смерть покачал головой. – Мне сказали, что этот человек два месяца назад стал свидетелем убийства Гадеса. И Шеф считает, что его смерть даст возможность решить определенные проблемы и замести следы… – Он понизил голос. – Впрочем, это лишнее. Я вот что подумал: может, возьмешь выходной? С делами я и сам управлюсь.
Мы еще немного поговорили, и я коротко прикинул, как это может отразиться на моих слабых шансах остаться в Агентстве, но в душе был рад. Все более и более вероятным становилось то, что этот день я закончу в гробу, а у меня еще осталась пара незавершенных дел.
Мне хотелось выяснить, живы ли мои родители.
Мне нужно было время, чтобы подумать.
Поделившись планами со Смертью, я вернулся в комнату, где Шкода еще спал, тихо похрапывая. Из‑под сбившегося одеяла торчали его ноги.
Я подергал его за руку. Он что‑то промычал и перевернулся на другой бок.
– Мне надо выйти. Можно взять твой ключ от входной двери? – спросил я шепотом.
Снова мычание – невнятный звук, далекий от одобрения, но еще более не похожий на отказ. Поскольку времени не осталось, и потому, что мы с ним, возможно, уже не увидимся, я счел ответ утвердительным. Ключ лежал на столе.
У двери я оглянулся. Он так мирно посапывал в сумраке, что я на миг представил его маленьким ребенком, прикорнувшим на руках у мамы.

Хроники Города Надгробий

Выйдя из Агентства, я прямиком отправился на кладбище Св. Гила, где сам до недавнего времени благополучно покоился. Я уже не боялся гулять один. На столе Мора я нашел румяна и маскирующий крем и перед зеркалом в ванной сам себя загримировал. Мой общий вид также не представлял особой проблемы. За прошедшую неделю я стал ходить гораздо прямее, ног по земле не волочил, челюсть поддерживал. Я даже научился скрывать свойственную зомби пучеглазость.
По дороге на кладбище мой разум распутывал клубок тайны вокруг смерти Гадеса. Я, конечно, не был уверен, что все произошло именно так, – я ведь не Шерлок Холмс, и не могу доказать все что угодно, – однако в голове сложился более‑менее четкий образ случившегося.

* * *

Поздний субботний вечер. Шкода только что выпек небольшой медовик с маком и поставил его на всю ночь остужаться, хорошо зная, что сосед по комнате утром его обнаружит… И не ошибся. Гадеса, который, как всегда в воскресенье, пришел на кухню раньше всех, притягивает сперва запах, потом вид, а затем и вкус пирога. Он не может удержаться, чтобы не откусить, еще, потом еще – пока весь пирог не исчезает.
С набитым животом, но довольный собой, он выходит на еженедельную прогулку по лугу. Солнце встает у него за спиной. Шкода наблюдает за ним из торцевого окна, ждет, пока он не оказывается на полпути к реке, после чего тихонько покидает спальню. Стараясь никого не разбудить, выходит через заднюю дверь, пробирается сквозь густую траву лужайки, через сад идет на псарню, открывает дверь и выпускает Цербера.
Вероятно, адского пса два дня не кормили, потому что, увидев Шкоду, он голодно рычит. Может, Шкода брызгает на него водой, чем еще сильнее разъяряет пса. Возможно, он даже стащил из общего гардероба что‑то из одежды Гадеса и втер в эту вещь немного меда. И теперь он протягивает ее псу, наблюдая, как тот принюхивается, громко рычит и разрывает ее в клочья. Как бы там ни было, Шкода открывает железные ворота и выманивает Цербера на улицу. Видя, как три собачьи головы поворачиваются к нему и ждут приказаний, он усмехается.
– Иди и найди его, песик, – произносит он.
Все вполне правдоподобно. Ведь кто бы стал подозревать Шкоду? А если бы и стал и даже просчитал бы события, которые я прокрутил в своем уме, Шкода легко заявил бы, что это несчастный случай. Ведь Цербер – настоящий пес‑убийца.
Я старался не представлять себе лицо Гадеса в тот момент, когда он заметил несущуюся к нему зверюгу и осознал, что весь пропитан ненавистным Церберу запахом. Я старался не ощущать тот ужас, который охватил его, когда он понял, что конец близок. Я старался не слышать его воплей, когда клыки адского пса впились ему в живот.
Но мне это не удавалось. Разум всегда делает то, что хочет.

Увлекшись этими мыслями, я на какой‑то миг забыл о том, кто я и что я. Однако несколько прохожих, встреченных по пути на кладбище Св. Гила, не только истошно не заорали при виде меня, чего я так опасался в понедельник, но даже почти не заметили. Их безразличие дало мне почувствовать себя снова живым.
Я пересек главную улицу, свернул в узкую мощеную аллейку, идущую вдоль церкви, и зашел на кладбище. Я намеревался разыскать могилы родителей, хотя в глубине души надеялся, что не найду. Одна мысль о том, что они еще живы, приносила радость – но все‑таки лучше знать наверняка. Я лишь помнил, что давным‑давно они купили себе место на кладбище где‑то на стыке южной и восточной стен.
Я шел по песчаной тропинке к железным воротам у дальнего края кладбища. Шел медленно, впитывая сочные оттенки зелени деревьев и кустов, запоминая каждый цветок, каждое надгробие – они торчали неровными, словно кривые зубы, рядами. Но я не мог заставить себя пойти прямо к тому участку. Вместо этого присел на влажную траву в нескольких ярдах от полянки, где мы со Смертью собирали четвергового клиента – бородача, изувеченного аттракционом. Прислушался к легкому ветерку, гулу проезжавших машин, далекому звону колоколов. К пению птиц.
И тут я увидел отца.

* * *

Он наваливается на весла узкой деревянной лодки и отчаливает от острова в сторону широкого озера чуть пониже плотины. Кожа на его руках грубая, она похожа на кожу африканских змей, которых я видел в книжке. Он хохочет.
– Говори, – просит он.
Он отпускает весла и начинает раскачивать лодку. Поначалу мягко, но, видя, что я не подхватываю его игру, подстраивается к ритму волн и начинает раскачивать сильнее.
– Говори, – повторяет он.
Я еще не умею плавать, но мне не страшно. Потому что я знаю – случись со мной что‑нибудь, он меня непременно спасет. А он, в свою очередь, знает, что мне это нравится. Я смотрю, как вздуваются его мускулы, сперва на левой руке, когда он толкает влево, затем на правой. Весла трутся об уключины, ударяются о воду, швыряя искрящиеся брызги к берегу, на котором стоит мама и наблюдает за нами с нескрываемым беспокойством.
– Не надо! – кричу я.
– Тогда говори. – Он перестает раскачивать лодку и смотрит мне прямо в глаза. – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
И я говорю то, что говорил всегда. И что было истинной правдой.
– Хочу стать таким, как ты.

* * *

Солнце стояло высоко над верхушками деревьев, и полуденный зной жег траву – даже ту, на которой я сидел. Всматриваясь в тень, которую отбрасывал конский каштан, я надеялся увидеть хоть какой‑то знак – отсутствие надгробий или нетронутый участок земли. Но весь уголок был погружен в темень. Я с трудом различал даже собственную могилу, лежавшую в развилке двух шишковатых корней у самой стены.
Надо подойти ближе.

* * *

– Ну, не бойся. Подойди‑ка сюда. Садись.
Я послушно примостился в ее ногах, присев на край кровати. Я только что прикатил на велосипеде домой, и комнату озарял лунный свет. Мама в халате сидела, облокотясь на белую подушку, и пила ромашковый чай. Рядом с ней, словно дельфин на мелководье, лежала раздувшаяся грелка. Я удивился, зачем она ей в такую теплую ночь.
– Хочу поговорить с тобой кое о чем.
– Мам…
– Это важно. – Она потянулась к моей руке и стала нежно поглаживать большой палеи. Смутившись от ее внимания, от прикосновений, я перевел взгляд на ясное ночное небо в окне. – Это касается тебя и Эми.
– Ничего не было, – соврал я. – Мы с ней просто друзья.
– Не волнуйся, – она кивнула. – Просто если вдруг что‑то будет, ну, скажем, вдруг вы решите жить вместе… – я смущенно хихикнул ‑…просто убедись, что ты ее любишь так же сильно, как люблю тебя я.
Ее слова прозвучали мучительно интимно. Когда‑то я боготворил переливы ее голоса, ее неповторимые интонации. Звук ее голоса был для меня таким же привычным и насущным, как дыхание или биение сердца… Но время тасует карты, и сейчас мне было просто невыносимо слышать то, что она говорит. Я стал слишком взрослым и самостоятельным. И мне хотелось, чтобы мои чувства оставались в тайне.
И я было повернулся уйти, но меня остановил ее пристальный взгляд. В нем светилась та несокрушимая любовь, которую я помнил с раннего детства. На дне темных глаз матери я увидел отраженные половинки луны – те, что через десять лет увижу в глазах Эми.

* * *

Стоя под ветвями раскидистого каштана, я увидел, что рядом с моей могилой уже нет холмика свежевырытой земли. Покрытое мхом надгробие стояло на прежнем месте, несмотря на то, что труп, о котором оно сообщало, в настоящий момент бродил среди живых. Неожиданно меня замутило – я словно потерялся. Нелегко стоять у края собственной могилы и вспоминать, каково было в ней.
Я заглянул за дерево и увидел могилу соседа. Его надгробная плита стояла под странным углом – вероятно, ее потревожил корень. По официальной версии, сосед умер своей смертью, но сам он утверждал, что в действительности его отравил его же врач. Скорее всего, бахвалился. Позади меня лежали еще два человека: один покончил с собой, другой погиб в автокатастрофе. Ничего выдающегося. По левую руку покоились три военные потери: пулевое ранение, сбитый самолет, взрыв бомбы. О трупах, лежащих за пределами моего непосредственного окружения, я ничего не знал.
Я опустился перед своим надгробием на колени и соскреб с него мох, но надпись уже так сгладилась, что ни имени моего, ни дат уже было не разобрать.
Будто стерли всю мою жизнь.

* * *

В тот год Рождество мы встречали на побережье – остановились в одном из приморских отелей. Мы с отцом ехали в лифте с девятого этажа в вестибюль, где нас ждала мама. Мне в тот момент было семь лет, я уже вырастал из детских фантазий и старался не верить безоговорочно всему, что рассказывал отец. Но лифт наш замер на полпути, и прежде чем я успел подумать, что случилось, отец начал паниковать.
– О боже, – крикнул он, – мы упадем. – Он метался от одной стенки к другой, затем начал со всей силы стучать кулаками в дверь. – Выпустите меня! Кто‑нибудь! Помогите!
Его страх мгновенно передался мне, и я заревел. Но он меня будто не замечал. Метался взад и вперед, время от времени молотил в дверь, непрестанно повторяя, что мы упадем и разобьемся насмерть. Но я знал, что он любит детские игры со смертью, и через несколько минут заподозрил, что меня разыгрывают. Утерев слезы, я забился в угол лифта и с восторгом наблюдал за его представлением. И когда лифт снова заработал, он, конечно же, успокоился. Заметив меня в углу, утер со лба пот и присел на корточки передо мной.
И я засмеялся.
Он же остался серьезным. И я вдруг понял, что он вовсе не шутил. Впервые в жизни я видел его таким расстроенным. От этого мне стало по‑настоящему страшно. В тот миг холодного ужаса я получил три бесценных дара: страх падения, боязнь лифтов и клаустрофобию.

Я поднялся. И в углу кладбища, в тени кладбищенской стены увидел одинокий белый памятник над свежим могильным холмом.

* * *

Я был ребенком, когда в восемнадцать лет ушел из дома, думая, что уже взрослый. Я был ребенком и в двадцать один, когда Эми переехала в Лондон. Я был ребенком, когда скитался по улицам, драил туалеты, подметал тротуары, трудился официантом. Я по‑прежнему ребенок – спустя много лет после смерти.
Я был ребенком, когда мама зашла в ресторан, где я работал, через пять лет после моего исчезновения. Я был совершенно инфантилен и не знал о себе ничего. Мне нужна была помощь – сам себе помочь я не мог, – и я тянулся к другим в надежде, что мне дадут ответ. Но и другие мне помочь не могли, поэтому я возвращался к себе. И сам себе помочь я не мог. А потому вновь обращался наружу, без остановки кружась от одной попытки к другой. Целых пять лет я пытался создать свою личность, но выходил только тупо вертевшийся волчок.
Когда мама позвала меня через весь зал, я остановился. И все связи, разорванные или отброшенные, возродились и воссоздались, а когда она взяла меня за руку и стала гладить мой большой палец, я снова знал, кто я. Это чувство длилось недолго – став детективом и переехав в свою квартиру, я стал вращаться еще стремительнее, – но на те драгоценные секунды я ощутил, что наконец‑то я дома. 
В ее глазах я увидел такое сочувствие, что онемел и ждал, когда она прервет затянувшееся молчание.
– Я думала, тебя уже нет в живых, – проговорила она наконец.

Надпись говорила о том, что мои родители умерли в один год – сначала мама, а спустя девять месяцев и отец. Подробностей я не знаю. Причиной их смерти мог стать несчастный случай. Или же одно из тех эмоционально насыщенных слов вроде рака, инсульта, сердечного приступа, которые звучат сплошь и рядом, но от этого не перестают тревожить. Они могли умереть и своей смертью – когда они узнали о моей гибели, им было около шестидесяти, а после этого прошло еще несколько лет. Причиной могло быть что угодно… Несомненно одно – на их могиле не лежали цветы, ни живые, ни искусственные. А на плите, кроме имен и дат, было высечено еще три слова:
НУ СДАЮСЬ! СДАЮСЬ!
Прощальная шутка отца.

Я пробыл на кладбище около часа – выкапывал фрагменты прошлого и размышлял над тем, что подвигло меня сюда прийти. В конце концов я понял, что хотел сказать родителям то, что при жизни сказать никогда не получалось. Не о том, что я их люблю (любовь мертвым ни к чему), и не о том, что я снова жив (какая им теперь разница). Всего одно слово.
И я произнес его, возложив на могилу букетик полевых цветов, сорванных прямо за оградой кладбища.
Прощайте.
На языке трупов – долгий, протяжный скрежет.

Клаустрофобия

Мало кто знает, когда прервется его жизнь. Одни начинают готовиться к этому слишком рано, и разум их сдается задолго до того, как сдает тело. Другие на эту тему вообще не думают и сильно удивляются, узнав, что они, оказывается, не будут жить вечно. Но никому не удается угадать свой срок правильно. Взять, к примеру, меня: сорвавшись с крыши и увидев приближающуюся землю, я был абсолютно уверен, что умру, а кроме того, был убежден, что агония продлится не дольше секунды.
Я ошибался в обоих случаях.
Бело‑зеленый навес кафе у автостанции смягчил мое падение и сломал мне левую руку. Крохотный кусочек удачи позволил мне прожить, хоть и в страшной боли, еще два часа.
С учетом того, что случилось потом, лучше бы я разбился сразу. Момент своего приземления я не помню – всегда думал, что меня спас навес, однако с таким же успехом к этому мог быть причастен заблудший ангел или заскучавший демон. Но я прекрасно помню момент, когда я очнулся и не мог пошевелиться, а все мое тело пронизывала дикая боль.
Я находился в теплом темном вибрирующем месте. Я ничего не видел, но слышал глухой низкий гул. Руки были связаны за спиной, ноги – привязаны к рукам. Во рту кляп с привкусом технического масла. Он примотан тремя витками изоленты, которая врезалась в лицо и шею, а при попытке пошевелиться вырывала волосы. Пот заливал глаза, струился по щекам, падал на теплую темную дрожащую поверхность подо мной.
Сначала я подумал, что меня похоронили заживо, и стал звать на помощь. Но из‑за кляпа, изоленты и низкого гула меня, конечно, никто не услышал.
Даже крича, я осознал, что тут какая‑то нестыковка. Если меня похоронили, то зачем связывать и затыкать рот? Я чувствовал что‑то мягкое поверх глаз – повязку. Но, спрашивается, зачем завязывать жертве глаза? Чтобы потом заточить ее в гроб? Нелогично. Я даже подумал, может, у меня галлюцинации от шока падения, но отвратительный маслянистый вкус тряпки настойчиво держался во рту, а боль во всех конечностях была слишком реальной.
Мне оставалось только лежать и орать.
Где‑то за глазной повязкой, за пульсирующей болью, за осознанием того, что меня ждет нечто ужасное, я увидел Эми. Не бледную и рыдающую Эми, сидящую на усыпанном осколками ковре, хоть именно эта картинка мне вспомнилась. Не тот момент, когда она скептически фыркнула на мое последнее признание в любви или когда отчаянно пыталась разбить потолочный люк.
Я вспомнил момент нашего последнего свидания в кафе «Иерихон» семь лет назад. Мы сидели у окна и отогревались после долгой прогулки по зимнему лугу. Но друг на друга мы не смотрели, предпочитая прятать взгляды в скользкую серую жижу из снега и воды, которой покрыта вся улица.
– Это все не то, – повторяет она. – Уже все не так.
Я кивнул:
– Уже давно все не так.
– Ну и что теперь?
– Почему ты не можешь принять меня таким, какой я есть?
– Не издевайся, – резко обрывает она.
– И не думал, – отвечаю я.
– Хотя в этом‑то все и дело. – Она сменила курс. – Понимаешь, ты мне нужен не такой, какой есть. И не был нужен все эти три года. И это просто невыносимо… Ты говоришь, что хочешь таких же отношений, какие были у твоих родителей, но ты даже не додумался спросить, чего хочу я. Ты давишь на меня, я так не могу.
– А чего ты хочешь? – спрашиваю я.
– Не твое дело, – кричит она. Потом смущенно оглядывается по сторонам. Кроме нас, в кафе никого нет, но она все‑таки понижает голос: – Слушай, ты меня прости, конечно, но боюсь, так продолжаться больше не может.
У меня по спине пробежали мурашки, словно там стал нарастать мягкий панцирь.
– Спасибо, что предупредила, – только и сказал я.
– Мы просто уже не те, кем были раньше…
– Да пошла ты…
– Не глупи.
– Иди к черту.
– Да что ты о себе возомнил. – Она в бешенстве вскочила. – Слушай, ведь не я, в конце концов, виновата, что ты никак не почувствуешь себя свободней. Не могу же я, черт побери, тебя заставлять. А ты все обвиняешь меня.
Она подхватила со стола кошелек.
– Я слишком молода. Мне хочется столько всего перепробовать, получать удовольствие, пока оно возможно… А иначе я так и не узнаю, что пропустила. – Она склонилась, чтобы поцеловать меня в лоб. – Ну как ты не можешь этого понять?

* * *

Теперь‑то я понимаю.
Но уже слишком поздно.
Вибрирующий, гудящий, изводящий страх напомнил о себе. Я понял, что меня заперли в багажнике машины и куда‑то везут.
Приблизительно через час мы остановились. Когда я увидел, где мы очутились, все сошлось – действительно час. Шорох шин по гальке стал мягче, мы прокатили еще пару ярдов и остановились. Шум двигателя стал затихать, потом смолк. Вибрация и тряска прекратились. От этой промасленной тряпки кружилась голова. Сердце бешено колотилось.
Я услышал шепот, потом хлопнули обе дверцы. Ко мне приближались шаги. Ключ в замке провернулся, и багажник открылся.
– Ну, взяли, Рон, – сказал Ральф.
– Взяли, Ральф, – ответил Рон.

Смерть по описанию

Возвращаясь в Агентство, я все время думал о родителях. Но оказалось, что ключ, позаимствованный у Шкоды, к входной двери не подходит, и меня будто заперли снаружи. В гриме или без него, но перспектива стоять и смотреть по сторонам в ожидании кого‑нибудь с ключом меня не вдохновляла. К счастью, Смерть отозвался на мой стук до того, как он стал отчаянным.
– Еще чуть громче – и ты бы мертвого разбудил, – произнес он.
Он привел меня в офис. Из‑за колонны бумаг со мной еле слышно поздоровался Глад.
– А где Война? – спросил я.
– Спит еще, – глухо отозвался он. – Пришел заполночь. С больной головой.
– Взгляни‑ка на это, – подозвал меня Смерть, указывая на пишущую машинку, из которой торчал Отчет о смерти. В точности как тот, что я увидел в четверг в офисе Шефа. В нем описывалась смерть моей подруги Люси. Ни одна из описанных в нем деталей даже отдаленно не напоминала человека, которого я знал при жизни. – Собираюсь отнести это наверх. У тебя есть что добавить?
Я покачал головой, но внезапно мне пришла в голову мысль. Я взял со стола Войны карандаш и начеркал внизу страницы коротенькое послание:
Жизнь – это уж как повезет.

* * *

– Так чем вы сегодня будете заниматься? – спросил я у Смерти.
– Свежеванием, – ответил он угрюмо.
– Живого или мертвого? – вмешался Глад.
– Живого. В полном сознании. Знакомство, объяснения – много всего. Затем само действие.
– Резаком?
Смерть покачал головой и вытащил из‑под стола продолговатый черный футляр. Выдержав паузу, щелкнул замками и открыл. Содержимое потрясло меня.
– Какой ужас… – сказал я.
– Кто‑то ведь должен, – ответил он.
В футляре находилась рельефная пластиковая вставка, а в ней гнездилось орудие, состоявшее из девяти сегментов: восемь соединяющихся друг с другом колышков из полированной кости, и сверкающего лезвия косы длиной три фута. На каждом колышке была выгравирована фигурка черного скелета. Само лезвие тщательно упаковано в целлофан.
– Знатное снаряжение, – сказал Глад, который незаметно выскользнул из‑за своего стола.
– Последнее слово техники, – сказал Смерть устало. – Жаль марать.
Он достал из чемодана костяные колья и аккуратно свинтил из них длинное косовище. Нащупав на его верхушке небольшой паз, вставил туда лезвие и щелкнул металлическим зажимом. После чего встал во весь рост и на миг замер со смонтированным орудием в руке. Длина его составляла, по меньшей мере, восемь футов.
– Восхитительно, – заметил Глад.
– Устрашающе, – добавил я.
– Зато даром, – вздохнул Смерть.
Затем молча развинтил косу и заново ее упаковал. Но она продолжала наводить на меня тоску. Я похлопал себя по карману пиджака, проверяя, на месте ли ампула, и подумал, что чем дальше, тем более тяжким бременем она становится. Как я могу использовать ее против того, кто ничего плохого мне не сделал – наоборот, только помогал? Но, с другой стороны, как говорил Шкода, разве у меня есть выбор?
Смерть посмотрел на часы, глубоко вздохнул и обернулся ко мне.
– Мне пора, – сказал он. – Буду ближе к вечеру. Много времени уходит на подготовку, а с момента нанесения первого удара процедура свежевания занимает… впрочем, тебе вряд ли интересны подробности… Зайду к тебе, когда вернусь, все расскажу. Пока иди в свою комнату, дверь должна быть открыта. Если нет – зайди за ключом к Шефу.
Он подхватил футляр и неторопливо вышел. Я хотел пойти за ним, но Глад меня удержал.
– Удачи тебе, – он положил мне на плечо костлявую руку, – сегодня вечером. На аттестации.
Я поблагодарил.
– Я сообщу вам о результатах.
– Навряд ли, – ответил он. – Сегодня буду занят. Завтра на три месяца уезжаю за границу. После завтрака… Будешь читать мои открытки – если, конечно, задержишься здесь.

Дверь в комнату оказалась незаперта, так что еще одна возможность встретиться с Шефом была упущена. Я начинал всерьез сомневаться в его существовании. Возможно, слишком долго общался с Гладом и заразился его паранойей.
Однако чем больше я думал об этой ситуации, тем более странной она казалась. Возвращая на место ключ Шкоды, я вдруг понял, что мне даже неизвестно, Шеф – это он, или она, или, может быть, оно. Таинственный обитатель комнаты на чердаке мог оказаться чудом в перьях с телом рыбы, ногами слона и головой аксолотля… Но, скорее всего, нет ничего подозрительного в том, что я его ни разу не увидел. Наверное, просто не судьба.
Ну да ладно. Я прилег на кровать, закрыл глаза и целых семь часов размышлял обо всем, что произошло со мной на этой неделе, о контракте, о его условиях. Я не прерывался ни на еду, ни на питье, ни на что‑либо еще, пока не услышал стук в дверь. К тому моменту у меня разболелась голова. Я давно забыл, что мне утром сказал Смерть, и поэтому искренне удивился, когда он вошел. Но еще сильнее удивился, увидев, что футляра при нем нет, а косу он мрачно сжимает в правой руке.
– Что случилось? – спросил я.
Он сел в кресло, почти до упора откинул спинку и обо всем мне поведал.

* * *

– Пожалуй, для начала я тебе расскажу о свежевании, чтобы ты понял, что я ничего не имею против этого метода per se , – сказал он, рассеянно пристраивая косу к стене. – Он объединяет в себе практически все, что мне нравится в процедуре умерщвления… Например, здесь требуется подробный план действий, включающий заманивание клиента в уединенное место, определение удачного момента для удара, время на уборку и так далее. Кроме того, существуют официальные требования успешного свежевания, а выполнять их – само по себе задача не из легких. Здесь есть где развернуться творческой мысли. К примеру, начинать с головы или с ног? Какую часть лезвия лучше применить? Как срезать кожу – небольшими лоскутками или делать длинный надрез вдоль спины и очищать туловище, как апельсин? Я, конечно, все упрощаю – на самом деле, очень тяжко отделять плоть от… – Он замялся. – Тебя это не слишком шокирует?
Я покачал головой, отчаянно пытаясь отвлечься хоть на какую‑нибудь мелочь. Но мозг отказывался подчиняться. Он явно выполнял собственную программу, потому что отвечал мне единственным посланием: «Повзрослей. Не убегай». 
– Хорошо… В общем, получаешь удовольствие на стадиях подготовки и исполнения, после чего много работы с последствиями. К примеру, крайне важно почистить косу сразу, иначе лезвие заржавеет. Я и новый инструмент взял потому, что прежнюю косу несколько недель назад давал Шкоде. Не спрашивай, зачем она ему понадобилась, но факт тот, что он долго ее не возвращал. Когда же я потребовал ее назад, он сказал, что потерял. Но знаешь, что было на самом деле?
– Что же?
– Все это время он держал ее у себя под кроватью. Косовище сплошь в крови, на лезвии остались следы жира и плоти, он даже не удосужился ее завернуть. Я стоял у него над душой, пока он все не отмыл. Несколько часов ее драил, отчистил все до пятнышка, но я‑то знал, что они там остались, и уже не мог воспринимать ее такой, как прежде…
Он тоскливо посмотрел на свое новое орудие у стенки. За разговором о деталях процедуры его бледное и угрюмое лицо заметно оживилось, он даже мимолетно улыбнулся несколько раз, но, вспомнив о старой косе, вернулся к молчаливой подавленности. Мне захотелось поднять ему настроение, и я решил сменить тему.
– А кем был ваш сегодняшний клиент?
– Глубоко несчастным человеком, – вздохнул он.
– Почему?
– Считал, что жизнь его обманула. Сам он был невероятно честен – в любых словах и поступках. Верил, что ничего нельзя утаивать и каждый должен вести себя открыто. Совершенно идиотская теория – за что он и поплатился. Ни один друг не задерживался рядом с ним дольше нескольких месяцев. – Он горько усмехнулся. – Любого, с кем он знакомился, он рано или поздно сильно обижал – причем без всякого умысла.

За два года сыскной практики я хорошо усвоил, что в отношении честности люди руководствуются двойными стандартами. Они ее любят или ненавидят, они к ней стремятся или ее избегают. То им кажется, что лучше не знать ничего, то они оскорбляются, что им о чем‑то не сообщили. Они презирают невежество, но так же не любят переворачивать камни в поисках того, что под ними спрятано.
За годы, проведенные под землей, я научился совсем иному подходу. Мертвые примирились с тем, что есть вещи, о которых им известно, и есть вещи, о которых им не известно. Поэтому трупы такие глупые.
Простите, что прерываю.

– А чем он занимался?
– Работал на скотобойне, что на южной окраине города. – Смерть посмотрел в потолок и тяжело вздохнул. – И позволь мне все‑таки закончить. Может быть, я лучше смогу понять, зачем я так поступил.
Я кивнул и устроился поудобнее. Прежде чем приступить к рассказу, он щелкнул задвижкой и поднял спинку в стоячее положение.
– Представь себе, что ты едешь по двухполосной дороге вдоль фермерской земли. Пересекаешь канал по невысокому, но крутому мосту, поворачиваешь налево и въезжаешь во двор скотобойни. Кондиционер «метро» всасывает сладковатый запах отварных костей и развевает его по салону. Ты выходишь из машины, осматриваешься. Перед тобой – двухэтажный кирпичный дом с косой гладкой крышей, четырьмя маленькими окнами, узким крыльцом и двориком, вымощенным брусчаткой. Справа от дома – пристройка, из которой выходит высокая серая труба, несколько металлических труб поменьше торчат из стен под самыми невообразимыми углами. Вот в таком месте я и оказался сегодня в десять тридцать.
Вокруг никого не было. Я вышел из машины, положил на капот футляр, щелкнул замками, откинул крышку. Вынул колышки, свинтил их, снял целлофановую обертку с лезвия и насадил его. Потом закрыл футляр, подошел к главному зданию и ступил на крыльцо. Именно здесь Шеф наметил встречу с клиентом. Я прибыл минут на десять раньше.
Внутри оказалось еще мрачнее, чем снаружи. Я прошел по темному коридору с кабинетами по обеим сторонам и вошел в пустое помещение, все заляпанное кровью, пропахшее костяной мукой, – огромный зал со стойлами для скота, полками для инструментов и балками с крюками. Металлическая сетка огораживала проход через весь зал к месту забоя скота. В этом проходе, собственно, должна была состояться кончина. На противоположной стороне находилась дверь в холодильную камеру. Дожидаясь клиента, я успел осмотреть и ее. Мне стало не по себе. Поэтому я подобрал с полдюжины распорок, зажал их между пальцами, словно длинные металлические когти, и немного поскреб ими стены. Потом нашел пневматический пистолет, приставил его к виску и нажал на курок. Само собой, он был не заряжен – хотя для меня это не имеет значения.
Потом случилось нечто странное. Все сомнения, что обуревали меня на минувшей неделе – и не давали мне покоя долгие годы, – вдруг обрели смысл. На самом деле, они имели гораздо больше смысла, чем то, что я собирался сделать. Оглядывая скотобойню, я подумал о нынешнем клиенте, и все показалось таким глупым. И еще я отчетливо помню, что повторял себе снова и снова одну фразу: «Никого больше не освежую живьем. Не бывать этому». 
Он замолчал. Очевидно, в его мозгу все еще звучали отголоски этих слов. Я подошел к окну и посмотрел на канал и железнодорожную линию, за которой зеленый луг простирался до самого горизонта, окрашенного в цвета раннего вечера. И я представил, как иду по тропинке к реке, сажусь на берег, залитый солнцем, ложусь прямо на сырую землю.
– Дальше все стало развиваться еще более странно, – продолжил Смерть. – Клиент опоздал. Мне стало неуютно, потому что означало это следующее – или меня дезинформировали, или же клиент и не думал появляться. Иначе говоря, Шеф допустил ошибку. Я повторял и повторял те движения, которые мне предстояло совершить, но делал это механически… В голове вертелась такая цепочка: Жизнь лишена смысла, ведь все, что ни делают живцы, поглощается временем. Поэтому их достижения не имеют абсолютной ценности. А раз их существование бессмысленно, то бессмысленна и моя работа, ведь именно из‑за нее жизнь становится бессмысленной. 
– Я что‑то не улавливаю, – признался я.
– Это не важно. Суть в том, что когда я стоял на скотобойне и вертел косой в ожидании клиента, я понял: все, что я делаю, бессмысленно. Я также понял, что единственный осмысленный поступок, который я могу совершить… Впрочем, не хочу забегать вперед, слушай дальше. Я прождал еще четыре часа, размышляя все о том же, и уже готов был списать случившееся на недоразумение, радуясь тому, что не должен отвечать на все эти щекотливые вопросы, как вдруг в дверях появился мой клиент. Высокий сухопарый мужчина с сальными черными волосами и в чистом белом переднике.
«Кто ты, мать твою?» – рявкнул он.
«Я Смерть, – ответил я без особого энтузиазма – Пробил твой час».
И тут он повалился на пол посередине прохода, начал ползать в ногах и молить о пощаде. Я занес косу над головой и постоял так пару секунд, готовый ударить – и вдруг понял, что не могу. Не могу. И я ушел, сел в машину и уехал… – По его губам скользнула тень улыбки. – Я почувствовал такое облегчение, хотя придется долго расплачиваться… Но знаешь, то, что я продлил жизнь этому человеку, подарило мне неизмеримо больше радости, чем все, что я сделал за последнюю тысячу лет.
Я почувствовал слабину в его настроении и выпалил вопрос, который не решался задать последние несколько дней.
– Не согласились бы вы продлить и мою жизнь?
Он посмотрел на меня с сочувствием.
– Боюсь, это против правил. У меня и без этого неприятности с Шефом. Футляр вот забыл возле скотобойни… Хуже некуда.
Он встал, покачивая головой. Когда же снова заговорил, его голос звучал так же деловито, как и семь дней тому назад, когда он вытащил меня из гроба.
– Через час встречаемся в подвале. Надо кое‑что обсудить.

Ральф‑н‑Рон

Жизнь – это уж как повезет, а от меня удача отвернулась.
Я попал в ловушку в квартире Эми потому, что мы когда‑то любили друг друга. Я мог бы спастись, но помешала моя детская боязнь лифтов. Я боялся высоты, и моим единственным выходом оказалась мокрая крыша в восьмидесяти футах над землей. Мне удалось выжить после падения, но моим спасителем оказался психопат. И у этого психопата, который увез меня невесть куда, был приятель.
– Взяли этого мертвяка, Рон, – сказал Ральф.
– Взяли, Ральф, – сказал Рон.
Я ощутил, как железные лапы схватили меня за шею и ноги. Я помню, что пытался кричать, дергаться, но звук был приглушен, движения тщетны, и меня все равно игнорировали. Они пронесли меня ярдов десять, затем мои ноги стукнулись о гравиевую дорожку.
– Фу ты, черт, – сказал Ральф, – я ж совсем забыл вас представить… Рон, познакомься, это тот говнюк, что следил за мной и клеился к моей жене последние семь недель.
– Рад знакомству, – сказал Рон, аккуратно опуская мою голову к земле. У него был раболепный и юркий голос, словно у говорящей ласки. Я вспомнил лысого приземистого коротышку, которого видел с крыши склада, и то, как он бил железным ломом по голым ступням своей жертвы.
– А это Рон, – продолжил Ральф, пнув меня по ноге. – Он смотритель в «Крокодильем домике».
– В «Рептильем домике», – поправил Рон.
Ральф пропустил его слова мимо ушей.
– С 1968 года. Знает всякие интересные вещи про животных.
– А в тридцатых там работал мой папа, когда еще только построили «Пингвинью заводь».
– Точно, Рон. – Он снова пнул меня. – Так что ты в надежных руках.
Будто в подтверждение своих слов они подхватили меня с двух сторон и пронесли минут десять без остановки, уронив лишь дважды, после чего в обоих случаях вежливо извинились.
Если бы я не понял из их разговора, что меня тащат в Лондонский зоопарк, то уж наверняка догадался бы по доносившемуся издалека реву, щебету, вою, визгу и рычанию. Наконец они свалили меня на траву, о чем‑то поговорили и открыли дверь. Снова подхватили меня и внесли внутрь. Там было очень прохладно и влажно, а в воздухе стоял соленый рыбный смрад аквариума.
– Приехали, – сказал Ральф. – Скидывай его.
Они опустили меня на холодный цементный пол. Все тело ныло от тупой боли, промасленная тряпка вызывала тошноту. Я снова стал отчаянно дергаться и звать на помощь. В ответ на мои приглушенные крики откуда‑то снизу, в нескольких ярдах слева от меня, прозвучал протяжный, леденящий душу рев.
– Это Герти, – сказал Рон. – Она темперамур… температурная… Короче, дура она двинутая. – Он засмеялся. – Прям как моя женушка.
– А ты в курсе, что рев аллигатора слышен за милю? – спросил у меня Ральф. – Скажи ему, Рон.
– Точно.
– А ты знаешь, что слово «аллигатор» произошло от итальянского «ящерица»?
– Это я давно знаю, Ральф, – сказал Рон.
– Я не к тебе обращаюсь, – сказал Ральф.
В глубине сознания, вопреки всему этому ужасу, я не мог избавиться от мысли, что у нас с Ральфом много общего. Эми, склонность к мелочной эрудиции, тяга к извращениям, бесчестность… И чем больше я думал об этом, тем отчетливей понимал, что не такие уж мы с ним и разные. Я снова закричал от ужаса, чем еще сильнее разъярил рептилию, ожидавшую своего полуночного пайка.
– Э, потише, дружок, ладно? – сказал Рон. – Здесь, в зоопарке, восемь тысяч животных. Не расстраивай их.
– Лучший способ его заткнуть – прикончить побыстрее, – сказал Ральф.
И вот как это случилось. После короткой перепалки, кому браться за ноги, кому за плечи, Ральф и Рон подхватили меня, раскачали и швырнули в загон с аллигаторами. Я упал в скрюченной позе, и все спинные и шейные нервы до единого послали в мозг безнадежные сигналы мучительной боли. Однако боль длилась недолго, и последнее, что я запомнил перед тем, как проснуться в гробу, – две громадные мощные челюсти, сомкнувшиеся на моей правой ноге, и леденящий рев первобытного чудовища.
Остается загадкой, как меня сложили обратно и сшили, и не менее странным кажется тот факт, что крокодил отгрыз лишь шесть мелких отростков. Или я ему показался невкусным?
Но вот что самое обидное: если бы я знал, как умер, соседи по кладбищу относились бы ко мне с гораздо большим уважением.

Кладовка

Я проверил, на месте ли ампула, открыл дверь спальни и направился к заднему выходу. Но только повернул ручку двери, как услышал позади себя громкий стон. Я обернулся и увидел, что из своей комнаты, пошатываясь, выходит Война. Он держался руками за голову и кивками подзывал меня.
– Я так и думал, что это ты. – Пока я подходил, он массировал виски. – Башка проклятущая, извела всего.
– Что случилось?
– Выкинули ночью с третьего этажа. Кучка недоношенных комиков.
Он снова застонал и опустился на колени. Я заглянул через его плечо в комнату. Почти все в ней было кроваво‑красным – кровать, покрывало, ковер, лампа, потолок, два шкафа и стол. На стенах висели красные книжные полки, на которых стояли каталоги оружия, справочники по самообороне, истории мировых конфликтов, военные фотоальбомы и карманные руководства по стратегии. Единственный не красный предмет – большой двуручный меч – находился справа от двери.
– Интересная цветовая гамма, – кивнул я на комнату, – вам подходит.
– Спасибо… Но когда трещит башка, хуже некуда.
Он продолжал тереть виски.
– Вы где‑то пропадали последние дни. Как глаз?
– Нормально. – Он простонал чуть сильнее, вспомнив о ветке.
– Вы меня зачем‑то звали?
Он уперся своим мощным большим пальцем в подбородок и почесал бороду.
– Да нет, вроде… Просто хотел пожелать удачи. Тебе она пригодится.
И протянул мне руку. Когда я пожал ее, он едва не сломал мне оставшиеся пальцы.

* * *

Я спустился в подвал: семь ступенек – и сад, поворот, еще семь ступенек – и сам подвал. Когда я открыл дверь, в ноздри ударил резкий запах могильного разложения. Я прокашлялся, двинулся вдоль стены в поисках выключателя и несколько раз наткнулся на что‑то холодное и склизкое, прежде чем нашел его шнур.
Мое ожившее сердце колотилось. Я дернул за веревочку.

И стал свет.

По периметру располагались деревянные полки, и с полок торчали бледные ноги: землистые трупы были сложены ровными рядами в семь этажей. Сотни ног – одни разложившиеся, другие свежие; одни с культями, другие с пятью пальцами; одни покрыты кожей, от других остались лишь кости. Сплошные ряды мертвых тел зловеще поблескивали под тусклым светом единственной лампочки.
– Кто тут?
Голос был невыразительный, словно кряканье утки. Доносился откуда‑то справа, близко от входа.
– Друг, – ответил я – Ты где?
– Тут.
То есть в темном углу, на третьей полке снизу, где подергиваются бледные ноги.
– Тебе чего?
Не ответив, я обогнул стол с двумя стульями, стоявшие в центре комнаты, и пошел прямо на голос. Я заметил, что каждая полка разделена на выдвижные секции, по одной на труп. Я ухватился обеими руками за его полку.
– Ты чего?
Я потянул ее. Бегунки взвизгнули.
– Не трогай меня.
Я выкатил тело на свет.

И снова наш четверговый клиент. Он лежал на спине, в одежде, которую мы на него тогда натянули. Его тело было еще относительно свежим – бледное, холодное, с редкими трупными пятнами, но разило от него просто невыносимо, словно застарелым потом.
Его лицо расплылось в плотоядной ухмылке сексуально извращенного паяца, но глаза были закрыты.
– Чего надо? – повторил он. Губы его двигались, но оскал оставался неизменным.
– Хочу понять, как тут вообще.
– Чего?
– Здесь, – пояснил я. – Каково здесь. В кладовке.
– Чего кладовке?
Я замолчал. Он казался вполне довольным. Зачем я его трогаю?
– Помнишь, как ты умер? – продолжил я.
– Сердце встало, – пробубнил он.
– Ты здесь давно?
– Не знаю.
– Когда тебя отсюда выпустят?
– Не знаю.
– Ты хоть что‑нибудь знаешь?
– Нет. Засунь меня обратно. А?
Я задвинул его на место. Разговаривая с ним, я вспомнил о нескончаемой отупляющей скуке вечного покоя. И я мельком увидел свое будущее: я лежу посреди этой гниющей плоти, со всех сторон наседают трупы, тянутся ко мне, ползают вокруг. Извивающаяся агонизирующая масса, выбраться из которой невозможно.

– Я не помешал?
Смерть стоял на нижней ступеньке лестницы, держа в руках бутылку вина и два бокала. Он улыбался.
– Я просто пообщался с одним из трупов.
– Не тревожься о них, и они не потревожат тебя.
Он шлепнул по пяткам нашего бывшего клиента. Мертвец заворчал, дернулся и вернулся в прежнее положение.
– Что будет с ними всеми?
– Кто его знает. Вот уже тысячу лет мы пытаемся найти время, чтобы решить вопрос об их будущем. Но всегда находится что‑то более срочное.
Он провел меня к столу, и мы сели друг напротив друга. Он откупорил бутылку и разлил вино по бокалам.
– Кстати, это не худший вариант. Пока не придумали кладовку, нам приходилось все проблемные трупы отпускать в мир. – Он сделал глоток. – До сих пор не меньше дюжины бродит по земле, причем большинство – весьма докучливы. Им хочется лишь обрести покой, но их гонят отовсюду, где бы они ни оказались. – Он нахмурился, осушил залпом бокал и посмотрел на меня: – Но не пора ли приступить к нашему делу?
Я молча кивнул. Он налил себе еще вина, вытащил из кармана брюк скомканный лист бумаги и расправил его на столе передо мной. В нем были перечислены шесть способов умерщвления, свидетелем которых я стал за эту неделю. Включая сегодняшнюю неудачную попытку Смерти – семь. Рядом с каждым пунктом стоял квадратик для галочки, внизу – мелкий неразборчивый текст и место для моей подписи.
– В общем, так, – продолжил он, – я сразу перейду к сути. Ты не вполне соответствуешь требованиям, которые мы предъявляем нашим стажерам.
Я пожал плечами. Для меня это не стало откровением.
– Пожалуйста, не принимай это на свой счет… Лично я бы немедля подписал приказ о твоем назначении. Но Шеф считает, что у тебя нет способностей… Мне кажется, ты и сам чувствуешь, что как бы ты ни старался, ты не…
Я прервал его жестом.
– И вы хотите, чтобы я выбрал способ смерти?
– Таковы условия контракта.

Он протянул мне дешевую ручку, которую мы купили в понедельник. По всему оранжевому стержню растянулась цепочка зеленых аллигаторов. Я посмотрел на Смерть, пытаясь понять, совпадение это или нет, но в глубоких впадинах его темных глаз я видел лишь отражение собственной улыбки.
– Я решил, – сказал я наконец, – что не хочу умереть ни одним из тех способов, которые вы показали мне на этой неделе.
– В таком случае на обратной стороне есть место, где ты можешь вписать свой вариант. Я бы посоветовал смерть от удара молнии. Блестящий конец, один из моих любимых. Гул, затем электрический разряд в атмосфере и яркая синяя вспышка… Удар всегда внезапен, даже если ждешь его.
Я поднес бокал к губам. Вино растеклось сладостью по языку, по горлу, согрело желудок. Оно придало мне смелости говорить откровенно.
– Признаться, я бы вообще не хотел умирать.
– Ты понимаешь всю серьезность своего заявления? – спросил Смерть. – Все его последствия?
Я кивнул.
– Меня запрут в кладовке.
Он сумрачно посмотрел на стол, подобрал документ с ручкой и засунул их в карман. Отпил еще вина, с усилием глотнул и тяжело вздохнул.
– Однако, – добавил я спокойно, – кажется, у меня еще осталось право бросить вам вызов. Как насчет партии в шахматы?
Выражение его лица моментально переменилось. Он широко улыбнулся, хлопнул в ладоши, как ребенок, и вскочил на ноги. Казалось, он готов броситься и схватить меня в объятия, однако, передумав, он подбежал к двери, толкнул ее и взлетел по ступенькам.
Пока его не было, я вытащил ампулу, отбил верхушку и накапал в его бокал яду.
А что мне оставалось?

Река за горизонтом

Смерть вернулся через минуту с плейером, черно‑золотой доской, что я видел в понедельник, и маленькой коричневой коробкой с набором классических шахмат.
– Как же я сам до этого не додумался, – проговорил он, отдышавшись. – Скажу сразу, что шанс выиграть у тебя невелик, но попробовать стоит. И все совершенно законно.
Он положил плейер позади своего стула и включил его. Из динамиков вырвались мощные звуки торжественного вступления к неизвестному мне классическому произведению.
– Это Берлиоз, «Фантастическая симфония», – пояснил он, убавив громкость. – Люблю слушать эту музыку во время игры. Начинается довольно бодро, но дальше будет мрачнейшая часть под названием «Шествие на казнь»…
Он открыл коробку, взял две фигуры и вытянул передо мной сжатые кулаки.
– Ну – правая или левая?
Я похлопал его по правой руке.
– Везет некоторым, – сказал он, разжимая кулак с белой пешкой.

* * *

Как только он разложил доску на столе и расставил фигуры, я понял, что шансов на победу у меня нет никаких. Когда во вторник я обнаружил в контракте приписку о возможности поединка со Смертью, то оценил его как вполне вероятный исход. Но в тот момент, когда я непосредственно предложил его Смерти, я понял, что все тщетно. Вот почему, как только Смерть вышел, я вылил в его бокал яд – от безысходности. Моя жизнь снова катилась под обрыв, и за неимением лучшего я пошел ва‑банк.
Во вторник я ему сказал, что не слишком углублялся в искусство шахмат, думая в тот момент, что говорю правду. Но когда я взглянул на соперника, то понял, что на самом деле переоценил свои способности. По сравнению с ним я был немногим опытнее новичка – с моим рудиментарным знанием основ шахматной тактики и без малейшего понятия о стратегии. Если мне повезет, я продержусь до двадцатого хода.
– Нет, зря я это затеял, – сказал я. – Шансов у меня и вправду никаких. Может, допьете вино, и покончим со всем этим?
– Во время игры я не пью, – ответил он. – Мешает сосредоточиться.
Я тупо уставился на тридцать две фигуры, стоящие лицом к лицу на поле боя, и наконец осознал всю громадную значимость этой партии. Шахматные фигуры были уже не просто деревянными болванками, но участниками символического сражения, которое стало для меня ужасающе личным. Чем больше я думал о последствиях поражения, тем лучше понимал, что я поставил на карту – свои чувства, свободу, будущее, жизнь.
В тот момент я пожалел, что не принял яд сам. Даже если Смерть, в конце концов, выпьет отравленное вино, и план Шкоды сработает именно так, как он его расписал (в чем я сомневался), я понимал, что свободу отяготит неподъемное бремя вины. Но если я не стану играть, то шансов на жизнь останется еще меньше.
И дрожащей рукой я сделал первый ход: е2 – е4.
Смерть моментально ответил: е7 – е5.
Мы избегали смотреть в глаза друг другу, но на шахматной доске наши пешки столкнулись лицом к лицу.
Обдумывая следующий ход, я попытался применить грубый отвлекающий маневр.
– Если вы не довольны тем, чем занимаетесь, и все это бессмысленно, то почему не подаете в отставку?
– Но как я могу? – ответил он, сосредоточившись на центральных клетках. – Я же Смерть. На меня возложена огромная ответственность. Я могу быть несчастлив, даже разочарован, но я никому не доверю и половины этой работы. – Он на секунду оторвался от шахматного поля. – Я в ловушке… Как и ты.
– Но если бы вы могли уйти… Чем бы вы, например, хотели заниматься?
Он снова перевел взгляд на доску.
– Я бы занялся серфингом, – ответил он наконец. – И, пожалуйста, перестань меня отвлекать.
Я передвинул епископа  с fl на с4. Смерть отразил мой ход, переместив своего с f8 на с5. Двое служителей Бога, расплывшись в угодливых улыбках, сошлись лицом к лицу на линии «с».
– Но если я сейчас выиграю, – продолжил я, позабыв о его просьбе, – то смогу жить дальше и забыть о контракте?
– В случае твоей маловероятной победы, – проговорил он, хмуро глядя на свою позицию, – ты будешь волен уйти отсюда, куда захочешь, и начать новую жизнь… Хотя жизнь – не совсем верное слово. Ты ведь зомби, и в лучшем случае останешься не‑мертвым.
– Но лучше быть зомби, чем трупом в гробу, – ответил я.
И передвинул ферзя с dl на h5. Вместе с епископом он атаковал пешку, охраняющую черного короля. Понимаю, это была наивная атака, и Смерть ответил незамедлительно – и невероятно глупо. Возможно, его внимание рассеяла музыка, или моя болтовня, или же мысли о клиенте, которого он так и не лишил жизни. Скорее всего, ему не давали покоя проблемы с Шефом – близилась к концу неделя, когда он постоянно нарушал протокол, подвергался критике и задавался вопросом о смысле своей деятельности. Как бы там ни было, то ли по рассеянности, то ли в дерзком порыве великодушия он передвинул коня с b8 на c6. Я не зевал, взял ферзем пешку перед бессильным королем и под защитой епископа поставил шах и мат.
Он немедленно осознал свой промах, но скорее смутился, чем удивился. Его лицо цвета розовой фасоли приобрело цвет фасоли пурпурной.
– Детский мат, – сказал он. – Вот дурень…
Он покачал головой, прикусил губу и посмотрел мне в глаза.
– Не позволил бы ты мне переиграть последний ход?
Я вежливо отклонил его просьбу.
– Может быть, матч‑реванш?
– Не стоит.
– Ума не приложу, как такое могло случиться.
– Всяко бывает, – сказал я.

– Мне надо выпить, – сказал Смерть, поднося к губам бокал.
Надо действовать быстро. Если перед матчем мысль об отравлении меня тяготила, то после выигрыша это станет непоправимой бедой. Я должен был его остановить, но не знал, как.
– Может, тост?
– Какой, например – спросил он, улыбнувшись.
Я налил себе еще и прикинул варианты.
– За жизнь, – произнес я.
Когда мы с ним чокнулись, я выбил его бокал. Вино расплескалось на шахматное поле, на его тенниску, а бокал разбился о каменный пол.
– Ох, простите, – сказал я, – целую неделю все из рук валится.
Я подобрал все осколки, какие нашел. Обломки стекла в руке напомнили о разбитом потолочном люке в квартире Эми. Я аккуратно сложил их в кучку на столе. Смерть, не желая оставаться без выпивки, принял предложение осушить мой бокал, после чего с досадой побросал шахматные фигуры в коричневую коробку.
– И вот еще что, – сказал он, успокаиваясь, и достал из кармана брюк маленький серебряный значок в виде косы – такой же, как и его золотой. – Это знак моей власти. Если бы ты успешно прошел стажировку, ты бы его и носил. В общем… С каким трупом ты общался?
– Вон с тем, – показал я на четвергового клиента.
– Хватит с меня этих семи недель натаскивания зомби. Пора наконец решиться.
Он быстрым шагом направился к угловому стояку и выкатил оттуда тележку с бородачом.
– У меня есть подозрение, что все это было частью грандиозного плана Шефа… Лучшего способа отбора персонала и не придумаешь.
– Шеф – это чего? – спросил труп.
Не обращая внимания на вопрос, Смерть приколол серебряный значок к его футболке, прямо над словами «ГРОБЫ». Труп умел говорить, но не протестовал, он слышал, что происходит, но даже не открыл глаза. Наниматель ласково похлопал его по левому плечу и приказал встать.
В Агентстве появился новый Агент.
Смерть открыл подвальную дверь и велел ему подождать снаружи. Труп проплелся мимо нас – рот раскрыт, глаза уставились в пустоту. Затем натолкнулся на каменную лестницу и споткнулся.
– Не стану утверждать, что мне жаль уходить, – признался я.
Он пожал плечами.
– Ты уже придумал себе имя?
– Может, вы посоветуете?
Он постукал по подбородку.
– Мор бы настаивал на имени Антониус – в честь Антониуса Блока из «Седьмой печати». Дурацкое имя. Война наверняка предложил бы имя великого полководца, того же Александра, к примеру.
Он осмотрел меня с ног до головы и покачал головой.
– Но тебе такое не подходит. Ты скорее из великих неудачников. Глад бы посоветовал что‑нибудь короткое и по существу, что, в общем, совпадает и с моими предпочтениями… Может, Билл? Или Тед?
Я вспомнил «Мальтийского сокола».
– Может, Сэм?
– В самый раз, – ответил он. – Первое, что я сделаю в понедельник, – внесу изменения в твое Досье.
Мы коротко обсудили, что мне понадобится во внешнем мире – работа, запас грима, может, косметическая операция. Смерть сказал, что уладит эти вопросы с Шефом.
– Заходи в любое время, – добавил он. – Погуляем в саду, поговорим, увидишься с Цербером. – Он довольно кивнул. – Здесь мы просидим еще лет десять, пока аренда не закончится, потом придется переехать. Не могу сказать, что жду с нетерпением этого момента…
Он оглядел подвал и поморщился.
– Труднее всего будет перетаскивать этих жмуриков.

* * *

На улице дул теплый приятный ветерок, дневная жара спадала, а ночная прохлада только подбиралась. Меня охватило ошеломляющее, ослепительное чувство свободы – словно я проглотил будущее, и оно проникло сквозь стенки желудка и потекло с кровью.
И я пошел к изумрудному лугу в сумерках. Когда я пересекал канал, то на миг задумался, сколько мне осталось жить. На железнодорожном переходе я озадачился, что мне делать дальше. Но Агентство оставалось за спиной, и вопросы мало‑помалу исчезали. Я пошел быстрее, затем побежал.
Я бежал к темной реке за горизонтом. А добежав, улегся на берегу, смотрел на загорающиеся звезды и ни о чем не думал.

Но я стал другой

Наступило утро понедельника, семь недель и один день спустя после убийства Гадеса. В столовой Война, Мор и Шкода поедали свои традиционные завтраки, а Глад, как всегда, уныло наблюдал. Почта запаздывала, говорить никому не хотелось, все шло своим чередом, пока – если быть точным, ровно в девять – в столовую не влетел Смерть и сердечно со всеми не поздоровался. За ним неуклюже ввалился нездорового вида спутник, облаченный в гавайские шорты и футболку.
– Это что за крендель? – спросил Война.
– Познакомьтесь, это Ад, – ответил Смерть, подталкивая труп в комнату. – Мой новый помощник.
– Ой боже, – произнес Глад.
– Ну и дела, – добавил Мор. – Полагаю, ты уладил этот вопрос с Шефом?
Смерть пропустил его слова мимо ушей. У него оказалось срочное дело к Шкоде, которому он твердо сказал:
– Теперь тебе придется есть где‑нибудь в другом месте. Конечно, до тех пор, пока мы не найдем стол побольше.
Шкода, пришибленный видом все еще живого Смерти, не стал спорить, молча подхватил еду и ретировался в угол. Там он сел на стул и просидел до конца завтрака, хмурый и надутый.
На его место пригласили Ада. После некоторого замешательства и большого количества вопросов он сел. Смерть выбрал из своей обычной троицы белую мышь и протянул ее помощнику. Ад схватил мышь за хвост, осторожно уложил на тарелку и… принялся нежно гладить.
После чего упал со стула.

* * *

За несколько следующих недель умственные способности и координация движений нового Агента не улучшились ни на йоту. В столовой не раз замечали, как он раскачивается на дверях, натыкается на стены и кусает свою тарелку. В офисе он умудрился опрокинуть три бумажных колонны тремя разными способам и дважды выбил локтем окно. Когда он гулял с Цербером на лугу, то так разозлил зверя, что тот разорвал его на куски. Снова пришлось его складывать и на сей раз сшивать нитками.
Но главное, что при участии этого мягкосердечного растяпы в рейдах Смерти многим клиентам удавалось обмануть судьбу, хотя бы на краткий срок… И какое‑то время горстка людей жила чуть больше положенного.
Но продолжалось это недолго.

Благодарности

Выражаю благодарность моему редактору Саре Весткотт из издательства «Энкор», моему агенту Джонни Геллеру из «Кёртис Браун» и моей подруге Кати, без помощи которых не было бы этой книги. Я также весьма признателен Лиз Гринлоу за советы по поводу дисков, которые Смерть взял бы с собой на необитаемый остров, и выражаю запоздалую благодарность Энди Беллу за идею лучшего дня в жизни Найджела, героя романа «Званый обед».